Кукушкины дети

Иной посмеялся бы от такого, думает он: тоже мне, посмотрите, от мертвеца вывернуло, что ж это за агент, который духом слабее, чем телом. «Прах еси, в прах возвратишься», — единственное, что помнится из писания. Наверное, руководство тогда хотело распилить их начальника вдоль, поперёк и вкривь: зачем кидаешь сразу так далеко зелёного нетронутого пацана? А Бруно не спрашивал — не шибко привык обсуждать приказы, но чувствует необъяснимо и твёрдо: Спандам редко ошибается в людях.

— Пойдём. Он ничего больше не сделает. Не сразу найдут.

— Это так просто, сударь Бруно, — Каку почти улыбается, нервно и больно, и смотрит широко распахнутыми глазами — сине-светлыми, вобравшими в себя свет пены тёплого моря, — человека так легко убить, — и переводит взгляд на мелко дрожащие руки. — Я дурак, да? Какой же херовый из меня пока получается пинк…

Бруно вздыхает, закатив глаза, резко подхватывает юношу под колени и спину — Каку чуть не вскрикивает — и идёт, поудобнее взвалив его на руки: по меркам Бруно, тяжёлого и выглядящего старше не на несколько лет — на все пятнадцать, жилистый Каку не тяжелее иной девушки.

— Я вообще-то могу идти, — бурчит Каку, но, впрочем, на землю не особо рвётся.

Бруно привычно молчит, бредя над водоотводным каналом закоулками и узкими улицами.

— Эй, Бруно! — окликают сверху женским голосом из открытого окна — хозяйка высовывается из окна, и ветерок треплет её косы. — Темнеет скоро! Не похоже на твоё — этак бродить!

— Да дело житейское, Сара, — мгновенно смеётся Бруно, перехватив поудобнее нетяжелую ношу. — Пацан из артели перебрал. Верну на родину, а то ихний главный ему голову открутит.

— Моего в другой раз так же принеси, Бруно!

— А что, я и тебя могу так до дома разок пронести. Хочешь?

— Ну тебя!

Бруно дружелюбно улыбается и кивает, а как только окно закрывается — снова смотрит поверх тягостно и задумчиво: с главной улицы ветер доносит сладковатый запах подтаявшего маргарина и вкус нанесённой морской соли.

— Знаешь, сударь Бруно, — Каку смотрит на небо искоса, пристроившись щекой на плече, и говорит тихо, шёпотом, едва слыхать, — в другой жизни я б хотел тут родиться. Переиграть бы заново. А?

— Тебе девятнадцать. Всё впереди.

— Помню. Не согласился бы в агенты — стал бы плотником, верно. — Каку сонно клюёт длинным носом. — Да…

Береговой город — не первый для Бруно, не последний; агент ещё вовсе не стар и не страдает амнезией, но он не привык считать, сколько мест видел, и почти не запоминает, что с ними связано: будто памяти нужно лишнее. Только отдельные образы — вне службы, никак ни с местом, ни с разведкой не связанные — крепко впечатываются, остаются: обложенный камнями старинный фонтан, мокрое бельё на верёвках, рыжая с белым кошка в окне — умывается.

Бруно знает, что когда это всё закончится, он без особого сожаления забудет этот город — сколько бы жизни из него тот, такой шумный, наполненный запахами, красками и пролитой кровью, ни выпил — так же, как и забывал остальные.

На небе загорается первая бледная летняя звезда.

Девичья печать

— Чё такое? — Агата морщит курносый нос, притягивает к груди колени и чешет рябую от летних веснушек щеку. — Ты так пялишься, будто у меня что-то на лице.

Каку, помедлив, кое-как запивает яблочный пирог степлившейся водой — домашняя выпечка кажется какой-то особенно вкусной — и, неловко улыбаясь, мотает головой, стараясь не щуриться сквозь наступающий сумрак на её открытую тонкую шею и не прикрытые ничем волосы. Непривычное зрелище: Агата всегда при работе собирает их под косынку, чтоб стружки не цеплялись.

— Нет, сударыня. Всё в порядке.

— Тихоня, тоже мне, — без обиды ворчит девушка и, ловко стащив ещё один кусок, деловито жуёт без особого изящества, придерживая крошки огрубевшими от работы с деревом пальцами: колени у неё снова широко раздвинуты на мальчишеский манер, по рабочей привычке, — будто два часа назад не было танцев, а юбка клетчатого платья не задирается.

Каку хочет деликатно намекнуть на это — как-никак, юбка не так хороша для такой манеры сидеть, как вельветовые потёртые штаны, — но слова, как назло, бодро укатываются куда-то на юга, и Каку, секунду помявшись, затыкается ещё одним куском пирога и молчит, стараясь с как можно более явным интересом смотреть на кучей сваленные на столе возле лампы книги, ощетинившиеся закладками и заметками. Опять забыл их собрать, что за досада.

Поверх одной из книг крайне удачно раскрыт тайком одолженный у Паули в артели эротический журнал.

— Твою ж мать, — беззвучно говорит Каку одними губами и, второпях запивая, хрипло закашливается; Агата, заметив, шустро подбирается ближе и от души хлопает по жилистой спине.

— Чё так трясёшься? Первый раз девка в гостях? Забей, я не кусаюсь!