Кукушкины дети

— Будет вам, сударыня! — Каку, почувствовав себя нескладно, вытирает рот ладонью — почему-то наедине с девчонкой из артели резчиков по дереву вся давно вытравленная редкая неуклюжесть резко просыпается, умножаясь на три и вытесняя всю чёткость, — а девушка, расхохотавшись, беспечно приваливается на его плечо, обняв под локоть.

От Агаты, такой же рыжей, как и он, пульсирующе, в такт тонкому биению жилки, пахнет сосновой смолой, простыми духами и чем-то непонятным, немножко сладким — не яблоками. Каку давно научился подмечать мелочи и складывать их в ящички памяти; почему вот это он замечает только сейчас?

И грудь у неё мягкая.

— Да я догнала уже! Колись, ты девственник?

— Сударыня Агата, что за шутки!

— Вижу ведь, дурачок. — Девушка, победно улыбаясь, несильно жмёт указательным пальцем его по переносице. — Так ты ещё не или уже да? М? Колись! Это ж дело поправимое!

Через три месяца Каку стукнет двадцать три года.

— Ещё нет…

Агата вздыхает — без печали или насмешки, будто переводит дыхание перед марафонским бегом, — и озадаченно щурится, поудобнее поджав босые загорелые ноги.

— И как к тебе подобраться с твоим-то носом?

— Отец говорил, носы вовсе не мешают целоваться.

— Сейчас проверим. Слышь, — девушка, примеряясь получше, щиплет его за щеку — не больно, Каку только смеётся, — а это правда, что чем больше нос, тем…?

— А с чем мне сравнивать, по-вашему?

— И то вер… Хватит уже на «вы», ну!

Каку, окончательно устав говорить и слушать переливчатую болтовню, затыкает её рот поцелуем — не особенно ловко и умело, толком не вдохнув, и обнимает кое-как, смутно нащупав, где талия, а где прочее: какого хрена в книжках с сухой теорией нигде нет ни строчки о том, что вообще там предписано обнимать? Агата, несильно поупрямясь пару секунд больше проформы ради, намного ловчее пробирается руками под рубашку и майку; от касаний и ласк промеж лопаток по спине гуляет приятная дрожь, Каку едва отрывается, переводит дыхание — и тут же снова закусывает в поцелуе её горячий рот.

— Ну ты и того, непорочный, — отирает Агата тыльной ладонью губы, отцепляясь от него, и расстёгивает ему ремень. — Может, я ещё и на работу завтра еле доползу?

— А что? — наивно моргает тот.

— Ай! — Девушка отмахивается. — Будто ты что-то знаешь.

— Мгм… — Каку согласен с этим, потому что мнётся, не очень уверенно щупая её бёдра под платьем — упругие и приятно жестковатые — и чувствуя себя максимально беспомощным: дальше пары поцелуев ещё во времена учёбы никогда не заходило, а вся теория наедине с тёплой живой девушкой с бесславным свистом вылетает из головы.

Агата, опираясь на руку, ободрительно ерошит по голове и снова несильно защемляет и тянет пальцами обветренную щеку.

— Да не думай ты про книги, мать твою. Давай, по ощущениям делай. Мне нравится.

Каку молча подхватывает Агату под бёдра, притягивая и укладывая поближе под себя, и сосредоточенно возится вслепую с застёжкой её платья на спине, беззвучно проматывая в голове ехидные комментарии внутреннего чёрта о том, что агент-почти-молокосос проигрывает своему сопернику в лице застёжки.

От происходящего тепло и немного неудобно, и это получается не лучше и не хуже ожиданий; у Каку Хогельссона, ирландца со шведским паспортом и подставной профессией, рано брошенного в работу и шпионаж, таких ожиданий попросту толком не было.

Работа — это кровь, боль, бег с препятствиями, испытание на прочность, бессонные недели, азарт и нескончаемый поток информации пополам с нервами, натянутыми струной; близость — это другое, почти обязательство перед кем-то, несмываемая печать другой жизни, мирной, в которую Каку сначала возвращался осторожно, шаг за шагом, а потом, очертя голову, — махом, как ныряют в согретую солнцем воду морской заводи, — без раздумий и резко.

Курносая и веснушчатая Агата хорошо целуется, упруго выгибается навстречу, кусает губы и непривычно мягко улыбается — без той обычной снисходительной ухмылки, как будто она старше и знает больше, — а её волосы, струи рыжего пламени, давно расплелись.

Тогда, несколько лет назад, блюя от запаха вскрытого тела и опираясь на Бруно, Каку ещё колебался, но сейчас знает точно: если бы перед ним стоял выбор, он обменял бы свою настоящую работу на полученную здесь профессию и окончательно встал за верстак.

— Знаешь, что?

— Опять будете шутить про нос, сударыня?

— Не-а, сударь. У тебя милые ресницы.

Спокойного сна

— Э-эй!

— Чо?

— А знаешь, чего тебе та официантка из бара отказала? Красотка! Ещё тебя по морде подносом треснула.

— Вот ещё! Брехня! Я сам ушёл.

— Ча-пха-ха! Да у неё ведь жених — офицер в федеральной службе.

— С чего ты… Эй!

— Так мне все там рассказали, кого я спросил. Целая улица!

— Фукуро! Твою ма-а-ать!

В сорок шестой раз горячо клянясь себе по возвращении вшить в этот трепливый рот самую крепкую застёжку, Джабура пытается ткнуть коллегу-пересмешника локтем в бок — именно что пытается: в темноте, в мучительном ожидании, на чердаке железнодорожного почтамта не шибко развернёшься, а шуметь нельзя.