Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
76 мин, 36 сек 3459
Отец никогда прежде так затяжно — уже четвёртый день — не болел, вообще не припомнить, болел ли он когда-либо, — сказывались, видимо, военная закалка и суровый климат. А сейчас лежит непривычно тихий, зализывает раны, и в доме не слышно ни тяжёлых шагов, ни громкого резкого голоса. Спандайн вспыльчив и скор на язык и расправу, даже в местном лицее, когда приходит разузнать о делах сына, не стесняется повысить голос, — и так же скоро, не колеблясь и не сдерживая силу, резко замахивается и больно бьёт, оставляя на скуле или щеке долго не проходящие, веско напоминающие о коротком приезде домой — перед очередным заданием или командировкой — следы синяков.
«Спандам! Марш сюда, живо! Разговор есть, недоносок!»
Руки берутся за дело почти механически, оставляя соображение где-то далеко — именно в такие моменты, когда мысли теряются, всё нужное перестаёт валиться из рук. Спандам, не глядя в сторону отца, подкатывает рукава и выжимает мокрую повязку над кастрюлей с холодной водой, щурясь на мерно тикающие стенные часы: мать с лекарствами должна прийти через полчаса, до того, как серое небо затянет на сумрак и дождь.
Пускай придёт поскорее. Со здоровым отцом тяжко — с больным, непривычным и уязвимым, ещё тяжелее. С больным должен быть кто-то, кого он любит, а единственного сына Спандайн даже после разлук встречает без особой радости. Будто в радость формально военному, дефакто агенту для особых поручений, так надеявшемуся на здоровое потомство и будущего преемника в деле, смотреть на своего ребёнка и постоянно замечать то проколы от катетера на локтевых сгибах, то бледные обломанные ногти, то круги под тёмными глазами.
Спандам выжимает повязку и, присев на край постели, сухо и всё же бережно обтирает горящие в лихорадке лоб и виски — лицо у отца, похудевшее в болезни и работе, живо-некрасивое, смуглое и резкое, совсем на его не похожее. Только, может, в чертах немного: бледный и остроносый Спандам точно так же живо злится, морщится и вспыхивает по пустякам, обжигая взглядом и, что куда больнее, ещё не остывшим пролитым чаем, — ну, хоть в чём-то сходится. Часы мерно тикают, складывая секунды в минуты, и Спандам, зевая, сползает на пол — плевать, что неудобно подвёрнутая щиколотка затечёт, — и, навалившись на жёсткий край кровати грудью и локтями, закрывает глаза, подперев щеку кулаком.
Время превращается в монотонный разреженный поток. Спандам, уже не в силах бороться с усталостью, клюёт носом, — чужое нежданное прикосновение к голове пронзает, вырывая из дремоты, и почти бросает в дрожь. Сон слетает, и Спандам поднимает взгляд — отец, повернув голову, мутно смотрит ему в глаза и, осторожно касаясь, гладит здоровой рукой по спутанным, давно не видевшим ножниц или бритвы цирюльника волосам.
Это сон, шепчет беззвучно Спандам, это точно сон: неласковый отец избегает его даже трогать, будто не хочет то ли заразиться, то ли размягчеть — словно недопустимая для его должности роскошь, — но Спандайн продолжает гладить, непривычно мягко улыбаясь и дыша с оттяжкой в хрип.
— Ты остриглась, Несса?
Оглушённый Спандам кусает губы, молчит и отводит взгляд: из груди будто что-то выдирают наживо.
— Ты красивая. Самая красивая. Зачем Спандам так похож на тебя? — Жёсткие пальцы осторожно сползают к щеке, и Спандам инстинктивно хватается, но не останавливает — лишь держит тяжёлую, такую слабую сейчас исхудавшую руку. — Наш мир ненавидит таких слабых. Почему он выжил? — У отца болезненно горячая ладонь. — Это из-за него ты тогда чуть не умерла. Из-за него не спишь, когда он падает в обмороки. Всё из-за этого недоноска…
Каждое слово бьёт больнее, чем отцовская хлёсткая пощёчина, — касания к щеке, так желанно бережные, теперь жгут по живому: Спандам хочет отстраниться — и медлит, а по спине продирается дрожь.
— Я просил, чтобы Юэ спас тебя, Несса.
Глазам становится мокро и горячо. Спандам резко отрывается, вытирает глаза тыльной стороной ладони, длинно шмыгая, неловко встаёт и смотрит на отца: взгляд у того снова далёкий, тёмный и чужой.
— Это ты? — хрипло говорит Спандайн, закрыв запавшие глаза и уронив ослабевшую руку. — Уйди. Тут хватит и одного больного. Мать лучше позови, сопляк.
Торопливое оправдание, что мать вышла и вот-вот вернётся, застревает поперёк горла.
— Но…
— Ты оглох? Живо.
Небо с моря всё затягивает и затягивает на долгий дождь, и ветер, крепчая, холодно и цепко пробирается под рубашку, а мать — издалека по улице слышно — испуганно кричит бежать в дом и запереть дверь, но никаких сил послушаться уже нет: Спандам, осев на крыльце без сил и уткнувшись в зябко обхваченные худыми руками колени, всхлипывает почти беззвучно, кое-как глотая слёзы и судорожно дёргая плечами, — и с каждым глотком что-то дерёт изнутри, как будто вскрывается и кровит незажившая рана.
«Спандам! Марш сюда, живо! Разговор есть, недоносок!»
Руки берутся за дело почти механически, оставляя соображение где-то далеко — именно в такие моменты, когда мысли теряются, всё нужное перестаёт валиться из рук. Спандам, не глядя в сторону отца, подкатывает рукава и выжимает мокрую повязку над кастрюлей с холодной водой, щурясь на мерно тикающие стенные часы: мать с лекарствами должна прийти через полчаса, до того, как серое небо затянет на сумрак и дождь.
Пускай придёт поскорее. Со здоровым отцом тяжко — с больным, непривычным и уязвимым, ещё тяжелее. С больным должен быть кто-то, кого он любит, а единственного сына Спандайн даже после разлук встречает без особой радости. Будто в радость формально военному, дефакто агенту для особых поручений, так надеявшемуся на здоровое потомство и будущего преемника в деле, смотреть на своего ребёнка и постоянно замечать то проколы от катетера на локтевых сгибах, то бледные обломанные ногти, то круги под тёмными глазами.
Спандам выжимает повязку и, присев на край постели, сухо и всё же бережно обтирает горящие в лихорадке лоб и виски — лицо у отца, похудевшее в болезни и работе, живо-некрасивое, смуглое и резкое, совсем на его не похожее. Только, может, в чертах немного: бледный и остроносый Спандам точно так же живо злится, морщится и вспыхивает по пустякам, обжигая взглядом и, что куда больнее, ещё не остывшим пролитым чаем, — ну, хоть в чём-то сходится. Часы мерно тикают, складывая секунды в минуты, и Спандам, зевая, сползает на пол — плевать, что неудобно подвёрнутая щиколотка затечёт, — и, навалившись на жёсткий край кровати грудью и локтями, закрывает глаза, подперев щеку кулаком.
Время превращается в монотонный разреженный поток. Спандам, уже не в силах бороться с усталостью, клюёт носом, — чужое нежданное прикосновение к голове пронзает, вырывая из дремоты, и почти бросает в дрожь. Сон слетает, и Спандам поднимает взгляд — отец, повернув голову, мутно смотрит ему в глаза и, осторожно касаясь, гладит здоровой рукой по спутанным, давно не видевшим ножниц или бритвы цирюльника волосам.
Это сон, шепчет беззвучно Спандам, это точно сон: неласковый отец избегает его даже трогать, будто не хочет то ли заразиться, то ли размягчеть — словно недопустимая для его должности роскошь, — но Спандайн продолжает гладить, непривычно мягко улыбаясь и дыша с оттяжкой в хрип.
— Ты остриглась, Несса?
Оглушённый Спандам кусает губы, молчит и отводит взгляд: из груди будто что-то выдирают наживо.
— Ты красивая. Самая красивая. Зачем Спандам так похож на тебя? — Жёсткие пальцы осторожно сползают к щеке, и Спандам инстинктивно хватается, но не останавливает — лишь держит тяжёлую, такую слабую сейчас исхудавшую руку. — Наш мир ненавидит таких слабых. Почему он выжил? — У отца болезненно горячая ладонь. — Это из-за него ты тогда чуть не умерла. Из-за него не спишь, когда он падает в обмороки. Всё из-за этого недоноска…
Каждое слово бьёт больнее, чем отцовская хлёсткая пощёчина, — касания к щеке, так желанно бережные, теперь жгут по живому: Спандам хочет отстраниться — и медлит, а по спине продирается дрожь.
— Я просил, чтобы Юэ спас тебя, Несса.
Глазам становится мокро и горячо. Спандам резко отрывается, вытирает глаза тыльной стороной ладони, длинно шмыгая, неловко встаёт и смотрит на отца: взгляд у того снова далёкий, тёмный и чужой.
— Это ты? — хрипло говорит Спандайн, закрыв запавшие глаза и уронив ослабевшую руку. — Уйди. Тут хватит и одного больного. Мать лучше позови, сопляк.
Торопливое оправдание, что мать вышла и вот-вот вернётся, застревает поперёк горла.
— Но…
— Ты оглох? Живо.
Небо с моря всё затягивает и затягивает на долгий дождь, и ветер, крепчая, холодно и цепко пробирается под рубашку, а мать — издалека по улице слышно — испуганно кричит бежать в дом и запереть дверь, но никаких сил послушаться уже нет: Спандам, осев на крыльце без сил и уткнувшись в зябко обхваченные худыми руками колени, всхлипывает почти беззвучно, кое-как глотая слёзы и судорожно дёргая плечами, — и с каждым глотком что-то дерёт изнутри, как будто вскрывается и кровит незажившая рана.
Страница 6 из 22
