Кукушкины дети

— Чёрт его знает, кто там отец. Говорит, мать родила его девкой. Наверное, какой-нибудь солдат из регулярной армии или наёмник.

— И что записывать теперь?

— Да что угодно, он же ничей. Хоть мою, если так уж надо. Не такая она редкая.

Джабура, уже поевший в дороге, умытый и в нормальной целой рубашке, зевает в коридоре и от нечего делать валяется на ковре — муторно ждать, пока позовут, — и вдруг видит: из соседней детской комнаты из-за приоткрытой двери на него задумчиво и долго пялится, а потом целенаправленно выползает — иначе не сказать — махонький глазастый двух-трёхлетка.

— Ещё только малолеток не хватало.

Джабура показывает ребёнку язык, а тот упрямо и, вот незадача, крепче плюща облепляет руками и ногами его щиколотки и колено.

— Молодой человек, пройдите! — Женщина по местному ведению документов открывает дверь, и её взгляд первым делом падает на кудрявого трёхлетку, оккупировавшего ноги озадаченного Джабуры. — Ничего себе.

— Чо? — Теперь уже бывший воришка не без неистового боя отцепляет от себя упрямого нового знакомого.

— Да ничего. Роберт никого не трогает просто. Боится, наверное.

— Ро-оберт? Роб, значит. Мелкий! — Джабура ещё раз показывает язык и, надолго потеряв интерес, идёт к кабинету, а серьёзный малыш, похожий на котёнка, увязывается следом маленьким хвостом.

Рана

— Пьют гости день, гуляют уж два-а… — Спандам напевает негромко и не очень мелодично: голос запоздало ломается под взрослый тембр, — и обрывает недопетое, упираясь в колени и тяжело дыша. — Кха. Дрянь.

Узкой пешеходной улицей, врезанной в жёсткое подножье острых каменных скал, об которые разбиваются в брызги пенные солёные волны, начинаются вылезающие на отшибе из низины городские окраины. Дом стоит на одном из углов, за серпом старого фонаря, — на повороте Спандам всякий раз тормозит постоять минуту или две, отдышаться, пока к кружащейся голове приливает кислород; из лавки Окессона плывёт запах сладкой выпечки. Болтливый Окессон — это почти не меняется на протяжении четырнадцати лет — вынимает очередные противни в половину четвёртого после полудня и всегда окликает, если видит, сына соседки по кварталу:

— Эй, малый, как там твоя учёба?

— Нормально, — пожимает плечами Спандам, глядя на темнеющий горизонт: видно, морской ветер, оседающий на губах горькой солью, снова принесёт непогоду.

— Ну и славно. Передавай привет госпоже Нессе! Сегодня шторм, по радио говорили…

Локоть после вчерашнего переливания крови ещё немного побаливает; Спандам, привычно оправив растянутый ремень наплечной школьной сумки, идёт домой, догрызая яблоко и сунув свободную руку в карман просторной куртки, и привычно считает белые камни в старой мостовой.

Раз, два, шесть. Раз, два, двенадцать.

Мать на пороге, щурясь немного, смотрит издалека и заметно улыбается — недолго, тут же вздыхает и хмурится, вытирая жёсткие руки об фартук поверх платья, и, сдёрнув его, идёт в дом, перевязывая на ходу привычным жестом мягкие непокорные локоны, выбившиеся из уложенной косы.

— Как дела, сына?

— Да как обычно. — Спандам не обижается: мама всегда не особенно ласкова на словах — отвыкла за время работы в военном госпитале, — но и никогда не сердится, а во время обострений его болезни, бывает, не отходит от постели, и когда сын дремлет — Спандам сквозь сон ощущает, — мягко перебирает ему волосы.

— Мне к Гюнтеру в аптеку надо сбегать. — Мать выглядит уставшей. — Ненадолго, только лекарства заберу, сегодня привезли. Присмотришь за отцом?

— Мгм…

Видит бог, если он существует — кому вообще к чёрту нужен такой бог, который щедрой рукой отсыпает столько боли, — Спандам бы предпочёл не видеть отца дома именно сейчас, с изувеченным предплечьем и в нехорошем жару. Лучше бы мама не позволяла ему перебираться из госпиталя домой: тошно и тяжело смотреть, как Спандайн — такой плечистый и рослый, закалённый, жёсткий — ныне то спит, то, не просыпаясь, мечется в бреду, хрипло выкрикивая что-то на нездешнем диалекте, то мутно смотрит в потолок и слабо просит мать дать воды. И — Спандам видит не раз украдкой: когда мама приносит пить или есть, отец гладит её здоровой рукой по лицу и измученно, но благодарно, непривычно ласково улыбается.

Так, как никогда не улыбается неуклюжему худому сыну, заклеймённому слабостью и анемией.

«Принёс? Не пролей, криворукий»…

Спандам скидывает ботинки, швыряет куртку в угол прихожей вместе с рюкзаком — полупустая фляга глухо и явственно стукается, но подросток даже не оборачивается, — привычно пьёт молоко на кухне, закусывая солёным вяленым мясом — раз такое дело, то трапеза подождёт: можно будет поесть и с мамой, когда она вернётся, — и, отирая рот ладонью, заходит в комнату отца, не наступая на скрипучие половицы.

Отец спит, крепко провалившись в долгий болезненный сон, и дыхание у него тяжкое, с оттягом в сухой сип.

Спандам осторожно трогает его лоб: снова температура.