Кукушкины дети

— Видишь? — Офицер Луччи, подмигнув, хмыкает, а младенец на миг бессознательно цепляется за застёжку гимнастёрки. — Ему моя фамилия нравится.

— Что за фамилия без имени, сэр?

— Больно умный, Густав? Вот ты и придумай.

— Э-э…

— Давай, давай!

— Роберт.

— Хрена откопал! Тьфу, забыл уже. А разве день святоши Роберта не в сентябре? Сейчас только лето началось.

— Моего знакомого так в честь назвали. Хорошую жизнь прожил.

— Ну, Роберт так Роберт… Не, тяжеловато для такого мелкого.

— Роб будет пока. Робби.

— Вот и решили.

— Жрать-то хочется. — Крайний слева с тоской втягивает носом воздух, оглядываясь на перевернутый котелок.

Луччи закатывает глаза.

— Хорош, Вигго. Потерпи до парома.

Волчонок и солдат

— Проклятый край.

На прибрежной каторге холодно, сыро и ветрено, и слежавшийся снег хрустит под сапогом иссохшимися костями.

Мужчина в пальто поверх штатского, пожилой уже и лысеющий, оглядев это унылое великолепие, осуждающе вздыхает, качает головой и, подняв плотный воротник повыше, сворачивает на улицы, забитые торговлей и не особо весёлыми, такими же не шибко тёплыми людьми. Поздно пришли из агентства за оправданным, не уберегли, лишь на месяц опоздали: скончался, надышался до смерти медной пыли.

«Вам бы лучше не ходить без сопровождения, господин Видаль, — говорил сухой, что-то постоянно жевавший охранник. — Вы с оружием, но люди тут… всякие».

Да уж, точно всякие, усмехается Видаль в проулке, цепко перехватывает чью-то тонкую гибкую руку у кармана и, умело вывернув её, переводит взгляд на воришку — и теперь уже брови вопросительно ползут вверх.

— Больно! — Карманник по-детски громко и слёзно возмущается, пытаясь высвободиться, и даже веско тычет Видаля носком ботинка в голенище. — Ну дядь! Пустите! У меня сестрички дома голодные. Пять штук. Дя-а-адя!

На вид несостоявшемуся бандиту лет восемь, и его свитер явно не особенно намного младше.

— Помогите! — визжит лохматый неумытый пацанёнок отменно и, самое главное, громко, мгновенно и профессионально меняя тон с жалостливого на возмущённый. — Меня бить хотят!

Видаль не сдерживается уже — хохочет, в ответ на что воришка, фыркнув, мгновенно перестаёт вопить и задирает ободранный нос.

— Ничо смешного! Думаете, вру? Вот вам крест, что нет! Пустите!

Видаль не замечает, когда это случилось, а мальчишка уже ловко изворачивается, умело кусает за запястье, как вырывающийся волчий детёныш — через перчатку и рукав, правда, толком не получается, — и, вырвавшись из стальной хватки, пытается дать дёру, но попадается под руку снова и уже куда менее удачно — шиворотом.

— Вот ведь волчонок. А ну-ка, верни деньги.

Малолетний бандит красноречиво крутит фигу, но Видаль всё же залезает другой рукой ему в карман за кошельком: не больно много денег, марок триста, но в кошельке, что ценнее, лежит удостоверение из агентства.

— Чо, бить будете, дядь? — мрачно шмыгает носом оказавшийся между чужаком и стеной мальчишка и трёт ладонью старый, почти уже сошедший синяк на скуле.

Нет. Пожалуй, вряд ли ему восемь. Постарше, скорее всего, года на два. Другое дело, что явно ест плохо.

— Не буду.

Бандит со счастливым видом косится в сторону улицы, явно намереваясь пружиной дёрнуть на волю, а Видаль смотрит на него — мальчишка кареглазый, как и тот незаконно осуждённый, Жоффруа, и у него похожий шрам поперёк брови, и в голову навязчиво стучится шальная дрянная идея.

Талантам нечего вырастать в сорняки.

— Из тебя выйдет шустрый шпион.

Мальчуган снова громко шмыгает и недоверчиво хмурит тёмные брови.

— Шутите! В приют хотите сдать? Не-е-е. Не пойду.

— Ни в какой приют тебя не сдадут.

— А чо тогда? Хватит брехать, говорите сразу.

Воришка теперь выглядит немного заинтересованным.

— В детском доме при нашей полиции абы кого не берут, потом куда угодно на работу пристроят. Будешь воровать, и скоро окажешься в тюрьме. А будешь учиться — возьмут работать.

— Вот ещё! Будет врать! — Мальчишка, с деловым видом поразмыслив, демонстративно складывает на груди руки. — Где гарантии?

Видаль показывает удостоверение, и из глаз воришки пропадает насмешка.

— Грызть не дам.

— Так если вы полицай, вы ж меня посадите.

— Я не совсем полицейский. И не посажу. — Подписать договор и сдать второго такого, Видаль знает, уже не поднимется рука. — Детей у нас никто не сажает.

Мальчишка со взглядом и видом роденовского «Мыслителя» чешет грязное ухо.

— Хм. А там кормят?

— Кормят.

— Ладно. Набрешете — сбегу.

Видаль, сунув кошелёк поглубже и подальше, идёт к станции, и беспризорник бредёт рядом, цепко держась за пояс старшего.

— Как тебя зовут, волчонок?

— А? — Мальчишка поднимает незлой тёмно-карий взгляд и широко улыбается, блестя зубами: один, правый клыковый, у него растёт явственно неправильно и остро. — Джабура.

— … ничей, говорит. Мать скончалась от заразы, он один остался. Воровал, попрошайничал, трубы чистил.

— В таком возрасте? Бедняжка. А отец?