Кукушкины дети

— Несса, окстись, ты с простынью одного цвета.

— Пожалуйста!

— Успокойся!

— Я так сказала!

Несса почти садится было — и без сил ложится: не падает, осторожно ложится, хоть и вновь в глазах мутно, — молча, без жалоб и вскрика боли.

— Какая же ты упрямая, — вздыхает Юэ.

Ребёнок в больничной простыне, распоротой на пеленание, такой беззащитный, маленький и тихий — будто не кричал несколько минут назад, вырывая право на жизнь, — и Несса, боясь обнять его крепче, улыбается и почти плачет, дыша в полную силу и неловко целуя дитя как придётся — грудь под рубашкой трёт и колет от молока, а слёзы щекотно сползают к ушам и сбившимся прядям на висках.

— Спандайн, гляди, это мальчик.

— Уже понял. Не придурок же.

Несса не видит — чувствует: Спандайн, в неснятом пальто прислонясь к косяку, смотрит на неё сквозь полумрак и устало улыбается.

Дитя человеческое

В воздухе плавает запах крови, смерти, пороха, потрохов и — совсем чуть — разлитого, кажется, мясного супа. Так и есть — вон котёл на кострище перевернут, всё мясо пролилось с травами и бульоном.

— Командир Луччи, это здесь?

— Да, здесь. — Тощий, воронье-чёрный — не по крови, лишь по ветру и солнцу — одноухий армейский, сощурясь, оглядывает измятое грязное место.

Лассе — самый младший, новобранец, позавчерашний хуторянин, державший хорошее ружьё разве только на учениях, — шмыгает носом и отворачивается.

— Неженка! — фыркает сосед и морщится. — Иди и гляди, что сейчас они творят. Чего ради надел форму?

Лассе молчит. Что ему ответить?

Либо грабь в послевоенные годы да смотри, как бы не зависнуть в пеньковых бусах, либо чахни на земле, подыхай под чужими штыками — эй, и смотри-ка, не поднимай глаза, лучше деньги или воду отдай, — либо иди в государственную охрану, где дважды в день кормят и выдают синюю форму, фуражку, винтовку, патроны и длинный удобный нож. Невелик выбор.

Лассе — с хутора при границе. Мягкий обманчиво Лассе много видел, даром что только восемнадцатое лето — идёт, прикладом небрежно отворачивая мёртвые лица, глядит на заколотых, порезанных мертвецов и снова равнодушно поднимает взгляд, переступая через ноги и руки. Больно охота снова на такое любоваться.

Командир плюёт злобно и с хрустом топчет каблуком сапога завалявшийся с зимы жёлудь.

— Не успели. Погрызли они друг друга. Твою мать.

У простецких баррикад при деревушке, кроме прибывших, никого живого нет. Только птица вдалеке, над синим горным хребтом, щебечет длинной трелью.

И пищит что-то, как котёнок.

— Лассе! Пс!

Парень оборачивается: глазастый Ингенссен, ещё сильнее таращась и обнимая винтовку, тычет пальцем в сплетённые узлами корневища.

— Гляди, что тут.

— Котёнок, что ль?

— Почти.

Лассе мельком смотрит на лицо мёртвой женщины в изножье дерева — задушили, видать, ремнем; губы искусаны, а левая рука, уже окоченевшая, железной хваткой сжимает пистолет без патронов, и покойница, совсем не скандинавка внешне, дочерна смуглая, со шрамом поперёк лба и кое-как подрезанными смоляными кудрями, теперь так бледна и измучена, жалко: видать, красавица была — и переводит взгляд.

В крови и порохе шевелится и что-то пищит чумазый некрасивый новорождённый, ещё связанный воедино с давно не дышащей матерью.

— Лассе, это плохой знак, он от покойницы.

— И что, его прикончить теперь?

— Одно дело, не жилец.

— Ингенссен, отставить!

Командир резво — так, как позволяет не зажившая ещё толком щиколотка — подгребает в их сторону.

— Ребёнок, сэр! — спохватывается Ингенссен, автоматически беря под козырёк.

— Вижу, что не щенок. Лассе, да не празднуй рыбу! Дай зажигалку!

Лассе торопливо суёт металлическое огниво — командир хватает не глядя и, наспех обжигая лезвие ножа, пережимает и режет пуповину.

— Гляди, и это знание пригодилось…

Лассе снова шмыгает носом и хочет было попросить зажигалку — да не осмеливается: старший громко и деловито подгоняет Ингенссена, «держи-ка, я ейный подол, который цел, срежу», а потом сдёргивает пальто и стягивает гимнастёрку.

— Командир Луччи, а…

— Да, знаю! — Офицер, накинув пальто обратно, грубо, но со знанием дела заматывает пищащего, уже пытающегося моргать мелкого в ткань, а поверх — в одежду. — Нечего ему тут отдавать концы, под мамашей. Да и не сдохнет скоро. Вон, час уже тут на ветру пищит.

— А откуда знаете? — Ингенссен моргает удивлённо.

— Мамку мою спроси, на роды помогать таскала. Идём! Тут боле живого нет. Доложим, мелкого отдадим и вернёмся, костёр сложим.

Офицер Луччи, тяжело выпрямляясь, идёт к дороге.

Укутанное, вытертое наспех дитя человеческое в чужих жёстких руках, вырвавших его из объятий костлявой, притихло и только моргает мутно.

Лассе ещё раз оглядывается, вздыхает и идёт следом — широко шагом, быстро.

— В приют его?

— В наш отдадим, раз такие дела. Кто бы ни была мать, пусть нашим уставам учится.

— Сын отряда, выходит?

— А чего б и да. Если дотянет, то фамилия будет моя.

Ребёнок, словно поразмыслив, снова пищит — громко и утвердительно, как дикий зверёк.