В детей стрелять нельзя! — мать ловким кошачьим движением отвесила сыну подзатыльник.
Добавить в моё избранное
3 мин, 2 сек 19901
— Тебе когда отец лук подарил, что сказал? А? Я с кем разговариваю?
Кудрявый мальчишка насупленно молчал, тоскливо глядя в угол, где валялась отброшенная матерью стрела. Хотелось поковырять в носу — аж палец нес терпимо зудел, но мать будет вообще в ярости: она терпеть этого не может. Точно лук заберет, и все веселье кончится.
— В детей вообще стрелять нельзя, тем более из настоящего оружия! А у тебя это оружие! Причем массового поражения! — голос матери из поучительной нудности стал набирать высоту и устремился к визгливости — мать терпеть не могла, когда ее поучения разбивались об стену этого упорного молчания.
— Я не стрелял. — каяться провинившийся не собирался.
— А кто тогда стрелял? Папа? Я стреляла? Как теперь я ее матери в глаза смотреть буду? Как мне во двор выйти — заклюют же. Все вокруг мне только и говорят — дали ребенку оружие, следите за ним! А ты… Ты обещал!
— Я не стрелял. — все-таки залез незаметно в нос и поковырял. Стало немножко легче.
— Чертовы родители, — Джульетта яростно ходила из угла в угол.
— Мерзкий трус. Ведь обещал, что мы уедем отсюда вместе. Что сбежим, и будем счастливы! Говорил, что любит. А теперь? «Боже мой, милая, как же мы будем жить? Мы же еще дети. Давай подождем, давай сначала подрастем!» Как будто я не видела, как он пялится на эту куклу Розалину. Ооох, эта Розалина. Сучка. Строит из себя святошу, а сама юбку нижнюю не надевает!
Джульетта выскочила в ночной двор и выбежала в город, где каждый камень на белых мостовых был знаком ей с детства.
— Дети! Ха! Да мне уже 13 через две недели будет. Мама вышла замуж в 14, а он просто трус. Просто подлец. Просто он не любит меня! — эта мысль стала для нее неожиданностью.
Не любит. Это же просто, это и ответ на все вопросы. И до нее он вздыхал по Розалине, которая говорила всем, что посвятит себя Богу. Говорить говорила, но посвящать не торопилась. Только вздыхала томно, всегда держа в тонких пальчиках святое писание и теребя крестик на обозначившейся ложбинке.
На площади, несмотря на поздний час, она оказалась не одна. Возле фонтана сидел пухлый мальчишка. Он сидел, спрятавшись за статуей, и наблюдал за целующейся в тени здания парочкой. Склонив кучерявую головку набок и положив рядом с собой небольшой лук со стрелами, бормотал себе под нос детскую песенку:
— Тили-тили тесто, жених и невеста… — его рука потянулась к луку, чтобы соединить навек сердца влюбленных, и замерла на теплом камне. Лука не было. Колчан был на месте. С запрыгавшим вдруг сердцем он пересчитал стрелы и не досчитался одной. Лук нашелся, он просто соскользнул с гладкого бордюра фонтана и упал под ноги, но стрелы нигде не было.
— Слушай, оставь меня в покое. Ты еще маленькая, ты вырастешь, и мы поженимся. Если родители успокоятся. Видишь же, какая возня из-за нашего с тобой танца вышла. Ну, куда мы побежим? В хижине жить? Ты же первая домой попросишься.
— Ты не любишь меня! Ты любишь эту сучку, ты, ты, ты! Свинья!
— Так, Джульетта, шла бы ты… домой, уже ночь. Сейчас кто-нибудь выйдет, и ты получишь от матери по заднице по первое число. А меня вообще в армию отправят. Поиграли и хватит…
Она замахнулась и ударила его в грудь, как будто всадить что-то хотела. Металлом блеснул наконечник стрелы.
Больно не было. Только вдруг стало как-то горячо, резко захотелось пить и плакать. Моргнули звезды, а лицо Джульетты, прекрасной, незабываемой, единственной Джульетты, стояло перед глазами.
— Девочка моя… Мы всегда будем вместе… Афродита была очень зла на сына:
— Не стрелял! Врет и не краснеет! Сто раз говорили ему — даже в шутку не целься в детей, для них эти стрелы — смертельны. И теперь вот — два трупа, оба — почти дети, девочка — та вообще. А Амур… сам еще ребенок. Стоит вон, в носу пальцем ковыряет… Бог любви…
Кудрявый мальчишка насупленно молчал, тоскливо глядя в угол, где валялась отброшенная матерью стрела. Хотелось поковырять в носу — аж палец нес терпимо зудел, но мать будет вообще в ярости: она терпеть этого не может. Точно лук заберет, и все веселье кончится.
— В детей вообще стрелять нельзя, тем более из настоящего оружия! А у тебя это оружие! Причем массового поражения! — голос матери из поучительной нудности стал набирать высоту и устремился к визгливости — мать терпеть не могла, когда ее поучения разбивались об стену этого упорного молчания.
— Я не стрелял. — каяться провинившийся не собирался.
— А кто тогда стрелял? Папа? Я стреляла? Как теперь я ее матери в глаза смотреть буду? Как мне во двор выйти — заклюют же. Все вокруг мне только и говорят — дали ребенку оружие, следите за ним! А ты… Ты обещал!
— Я не стрелял. — все-таки залез незаметно в нос и поковырял. Стало немножко легче.
— Чертовы родители, — Джульетта яростно ходила из угла в угол.
— Мерзкий трус. Ведь обещал, что мы уедем отсюда вместе. Что сбежим, и будем счастливы! Говорил, что любит. А теперь? «Боже мой, милая, как же мы будем жить? Мы же еще дети. Давай подождем, давай сначала подрастем!» Как будто я не видела, как он пялится на эту куклу Розалину. Ооох, эта Розалина. Сучка. Строит из себя святошу, а сама юбку нижнюю не надевает!
Джульетта выскочила в ночной двор и выбежала в город, где каждый камень на белых мостовых был знаком ей с детства.
— Дети! Ха! Да мне уже 13 через две недели будет. Мама вышла замуж в 14, а он просто трус. Просто подлец. Просто он не любит меня! — эта мысль стала для нее неожиданностью.
Не любит. Это же просто, это и ответ на все вопросы. И до нее он вздыхал по Розалине, которая говорила всем, что посвятит себя Богу. Говорить говорила, но посвящать не торопилась. Только вздыхала томно, всегда держа в тонких пальчиках святое писание и теребя крестик на обозначившейся ложбинке.
На площади, несмотря на поздний час, она оказалась не одна. Возле фонтана сидел пухлый мальчишка. Он сидел, спрятавшись за статуей, и наблюдал за целующейся в тени здания парочкой. Склонив кучерявую головку набок и положив рядом с собой небольшой лук со стрелами, бормотал себе под нос детскую песенку:
— Тили-тили тесто, жених и невеста… — его рука потянулась к луку, чтобы соединить навек сердца влюбленных, и замерла на теплом камне. Лука не было. Колчан был на месте. С запрыгавшим вдруг сердцем он пересчитал стрелы и не досчитался одной. Лук нашелся, он просто соскользнул с гладкого бордюра фонтана и упал под ноги, но стрелы нигде не было.
— Слушай, оставь меня в покое. Ты еще маленькая, ты вырастешь, и мы поженимся. Если родители успокоятся. Видишь же, какая возня из-за нашего с тобой танца вышла. Ну, куда мы побежим? В хижине жить? Ты же первая домой попросишься.
— Ты не любишь меня! Ты любишь эту сучку, ты, ты, ты! Свинья!
— Так, Джульетта, шла бы ты… домой, уже ночь. Сейчас кто-нибудь выйдет, и ты получишь от матери по заднице по первое число. А меня вообще в армию отправят. Поиграли и хватит…
Она замахнулась и ударила его в грудь, как будто всадить что-то хотела. Металлом блеснул наконечник стрелы.
Больно не было. Только вдруг стало как-то горячо, резко захотелось пить и плакать. Моргнули звезды, а лицо Джульетты, прекрасной, незабываемой, единственной Джульетты, стояло перед глазами.
— Девочка моя… Мы всегда будем вместе… Афродита была очень зла на сына:
— Не стрелял! Врет и не краснеет! Сто раз говорили ему — даже в шутку не целься в детей, для них эти стрелы — смертельны. И теперь вот — два трупа, оба — почти дети, девочка — та вообще. А Амур… сам еще ребенок. Стоит вон, в носу пальцем ковыряет… Бог любви…
