В это время где угодно можно услышать фразу: «Да уж скорей бы зима…». Позади октябрьские праздники, до Нового года далеко, а так хочется, чтобы что-нибудь произошло. Ну, хотя бы дом, что напротив, провалился сквозь землю. Можно было бы подойти к краю огромной дыры и посмотреть: остался кто-нибудь в живых или нет.
Добавить в моё избранное
25 мин, 21 сек 7324
Очнулся Анабеев в машине. Его сильно тошнило, а слабость была такой, что он не мог повернуть голову.
Носилки, на которых он лежал, слегка покачивались.
Рядом с ним какой-то человек курил и изредка покашливал.
— Его поймали? — шепотом спросил Анабеев, почему-то уверенный, что проспал сутки, а может, и больше.
Но никто не услышал и тогда он повторил свой вопрос, но уже громче:
— Его поймали?
— Кого? — спросил сонный санитар.
— Кузнечика, — ответил Анабеев.
— Поймали, — милостиво сообщил санитар.
— И кузнечика, и паука, и Муху-Цокотуху. Все в порядке. Можешь спать спокойно.
— Да нет, — раздраженно перебил его Анабеев, — не кузнечика. Это я так его зову. Ребенка того, с окровавленными руками. Поймали?
— И ребенка поймали, — зевая, ответил санитар, — жить будет, не бойся.
— А как его поймали? — заподозрив неладное, спросил Анабеев.
— Да на удочку, — спокойно ответил санитар, — на живца. Заглотнул так, что всей больницей крючок вынимали.
Анабеев застонал и попытался отвернуться. У него не было сил возмущаться вслух, и он долго и очень изобретательно крыл про себя идиота-санитара.
Поместили Анабеева в палату с двумя койками. На одну положили его, а на другую сел тот самый санитар.
Едва врачи ушли, как санитар сбросил ботинки и завалился спать. Перед этим он еще спросил Анабеева:
— Ну как, силы-то есть?
Анабеев покачал головой и прошептал:
— Он и тебя убьет. Придет ночью и убьет.
— Посмотрим, — усмехнулся санитар.
Всю ночь Анабеев пролежал с открытыми глазами, глядя в окно. Там за стеклом и толстой решеткой теперь уже не было никакого дерева, и лишь ветер заунывно подпевал ночной больничной тишине.
К утру, так и не дождавшись кузнечика, Анабеев решил, что, как только сумеет встать, он сам найдет этого чертенка и скажет ему: «Гад, ты гад! Я же отец твой, а ты…» — на этом месте Анабеев задремал, и принятое решение найти кузнечика трансформировалось в его больной голове в видение: вот он поднимается по ступенькам, подходит к двери, нажимает на кнопку звонка.
Ему открывает Люся. Презрительно улыбаясь, она пропускает его в квартиру и вслед за ним проходит в свою комнату. Не решаясь подойти к кроватке, Анабеев говорит: «Он убил…». У него перехватывает горло, и, не стесняясь Люси, Анабеев размазывает по щекам слезы. «Ну и что, что убил? — смеясь, отвечает Люся.»
— Он же маленький, ничего не понимает. Что с него возьмешь, с крохотулечки? Взрослые, вон и те убивают«. Люся заглядывает в кроватку, трясет погремушкой и любовно агукает.» Он и меня…» — срывающимся голосом говорит Анабеев.» И тебя, и тебя, — радостно подхватывает Люся.
— Ему все равно кого. Агу-агу«.» Да нет, он за мной охотится» — говорит Анабеев и делает несколько шагов к кроватке.» Это тебе так кажется, — отвечает Люся, — убил бы он кого другого, ты бы даже и не узнал об этом. Иди, посмотри на него«. Люся поманила Анабеева, и тот послушно подошел. В кроватке лежал офицерский френч с лотерейным билетом вместо головы.»
Люся обняла Анабеева, сильно сдавила ему плечи и жарко зашептала в самое ухо: «Давай вместе растить его».
Почти сутки Анабеев пролежал без памяти. Когда он очнулся, то обнаружил, что грудь его стянута бинтами, а из тяжелой гипсовой культи на левой руке торчат посиневшие кончики пальцев. Кроме того, в палате прибавилось окон, на которых почему-то не было решеток. Рядом стояли еще несколько кроватей, и на них посапывали и храпели, видимо, больные.
На стене едва тлела синяя лампочка, а за неплотно прикрытой дверью кто-то негромко говорил. Анабеев попытался было приподняться, но левый бок сильно болел, мешали бинты и страшная слабость. Повернувшись к двери, Анабеев позвал громким шепотом:
— Сестра!
— Не дождавшись ответа, он почти крикнул.
— Сестра!
И тут же в дверях появилась молодая хорошенькая девушка в белом халате и такой же косынке.
— Мне надо, — смущаясь, сказал Анабеев, — встать надо.
— Утку дать? — спросила медсестра.
Анабеев покраснел и, замотав головой, ответил:
— Нет, я сам. Помоги только встать.
Опираясь на подставленную руку, Анабеев, кряхтя, поднялся с постели и медленно, пошатываясь, побрел в указанном направлении. Открыв дверь туалета, он сделал два шага и тут увидел в углу, на кафельном полу, кузнечика. Тот лежал на спине и бесцельно водил в воздухе правой рукой. Левая, как и у Анабеева, была убрана в гипс, а куриная грудная клетка туго перебинтована. Кузнечик шевелил губами, будто пытаясь что-то сказать, но получалось у него только «кхы-кхы». Потрясенный, Анабеев некоторое время остолбенело смотрел на младенца и не двигался с места. Затем он осторожно приблизился к кузнечику, наклонился над ним и спросил:
— Ты?
Носилки, на которых он лежал, слегка покачивались.
Рядом с ним какой-то человек курил и изредка покашливал.
— Его поймали? — шепотом спросил Анабеев, почему-то уверенный, что проспал сутки, а может, и больше.
Но никто не услышал и тогда он повторил свой вопрос, но уже громче:
— Его поймали?
— Кого? — спросил сонный санитар.
— Кузнечика, — ответил Анабеев.
— Поймали, — милостиво сообщил санитар.
— И кузнечика, и паука, и Муху-Цокотуху. Все в порядке. Можешь спать спокойно.
— Да нет, — раздраженно перебил его Анабеев, — не кузнечика. Это я так его зову. Ребенка того, с окровавленными руками. Поймали?
— И ребенка поймали, — зевая, ответил санитар, — жить будет, не бойся.
— А как его поймали? — заподозрив неладное, спросил Анабеев.
— Да на удочку, — спокойно ответил санитар, — на живца. Заглотнул так, что всей больницей крючок вынимали.
Анабеев застонал и попытался отвернуться. У него не было сил возмущаться вслух, и он долго и очень изобретательно крыл про себя идиота-санитара.
Поместили Анабеева в палату с двумя койками. На одну положили его, а на другую сел тот самый санитар.
Едва врачи ушли, как санитар сбросил ботинки и завалился спать. Перед этим он еще спросил Анабеева:
— Ну как, силы-то есть?
Анабеев покачал головой и прошептал:
— Он и тебя убьет. Придет ночью и убьет.
— Посмотрим, — усмехнулся санитар.
Всю ночь Анабеев пролежал с открытыми глазами, глядя в окно. Там за стеклом и толстой решеткой теперь уже не было никакого дерева, и лишь ветер заунывно подпевал ночной больничной тишине.
К утру, так и не дождавшись кузнечика, Анабеев решил, что, как только сумеет встать, он сам найдет этого чертенка и скажет ему: «Гад, ты гад! Я же отец твой, а ты…» — на этом месте Анабеев задремал, и принятое решение найти кузнечика трансформировалось в его больной голове в видение: вот он поднимается по ступенькам, подходит к двери, нажимает на кнопку звонка.
Ему открывает Люся. Презрительно улыбаясь, она пропускает его в квартиру и вслед за ним проходит в свою комнату. Не решаясь подойти к кроватке, Анабеев говорит: «Он убил…». У него перехватывает горло, и, не стесняясь Люси, Анабеев размазывает по щекам слезы. «Ну и что, что убил? — смеясь, отвечает Люся.»
— Он же маленький, ничего не понимает. Что с него возьмешь, с крохотулечки? Взрослые, вон и те убивают«. Люся заглядывает в кроватку, трясет погремушкой и любовно агукает.» Он и меня…» — срывающимся голосом говорит Анабеев.» И тебя, и тебя, — радостно подхватывает Люся.
— Ему все равно кого. Агу-агу«.» Да нет, он за мной охотится» — говорит Анабеев и делает несколько шагов к кроватке.» Это тебе так кажется, — отвечает Люся, — убил бы он кого другого, ты бы даже и не узнал об этом. Иди, посмотри на него«. Люся поманила Анабеева, и тот послушно подошел. В кроватке лежал офицерский френч с лотерейным билетом вместо головы.»
Люся обняла Анабеева, сильно сдавила ему плечи и жарко зашептала в самое ухо: «Давай вместе растить его».
Почти сутки Анабеев пролежал без памяти. Когда он очнулся, то обнаружил, что грудь его стянута бинтами, а из тяжелой гипсовой культи на левой руке торчат посиневшие кончики пальцев. Кроме того, в палате прибавилось окон, на которых почему-то не было решеток. Рядом стояли еще несколько кроватей, и на них посапывали и храпели, видимо, больные.
На стене едва тлела синяя лампочка, а за неплотно прикрытой дверью кто-то негромко говорил. Анабеев попытался было приподняться, но левый бок сильно болел, мешали бинты и страшная слабость. Повернувшись к двери, Анабеев позвал громким шепотом:
— Сестра!
— Не дождавшись ответа, он почти крикнул.
— Сестра!
И тут же в дверях появилась молодая хорошенькая девушка в белом халате и такой же косынке.
— Мне надо, — смущаясь, сказал Анабеев, — встать надо.
— Утку дать? — спросила медсестра.
Анабеев покраснел и, замотав головой, ответил:
— Нет, я сам. Помоги только встать.
Опираясь на подставленную руку, Анабеев, кряхтя, поднялся с постели и медленно, пошатываясь, побрел в указанном направлении. Открыв дверь туалета, он сделал два шага и тут увидел в углу, на кафельном полу, кузнечика. Тот лежал на спине и бесцельно водил в воздухе правой рукой. Левая, как и у Анабеева, была убрана в гипс, а куриная грудная клетка туго перебинтована. Кузнечик шевелил губами, будто пытаясь что-то сказать, но получалось у него только «кхы-кхы». Потрясенный, Анабеев некоторое время остолбенело смотрел на младенца и не двигался с места. Затем он осторожно приблизился к кузнечику, наклонился над ним и спросил:
— Ты?
Страница 6 из 8
