В это время где угодно можно услышать фразу: «Да уж скорей бы зима…». Позади октябрьские праздники, до Нового года далеко, а так хочется, чтобы что-нибудь произошло. Ну, хотя бы дом, что напротив, провалился сквозь землю. Можно было бы подойти к краю огромной дыры и посмотреть: остался кто-нибудь в живых или нет.
Добавить в моё избранное
25 мин, 21 сек 7325
Лежишь, ведьменок? И чего ты ко мне пристал?
Не обращая внимания на Анабеева, младенец вращал глазами, пыхтел и как будто пытался встать. Возможно оттого, что он казался совершенно беспомощным, Анабеев осмелел. Он встал на колени рядом с кузнечиком и дрожащим голосом сказал:
— Ну, вот он я. Бери, не убегу.
Анабееву вдруг стало стыдно за то, что он так малодушно убегал от этого нескладного существа. Ужасы последних дней потускнели, убийца-кузнечик превратился в обычного новорожденного младенца.
— Хочешь, помогу? — спросил Анабеев.
— Хочешь, я тебя отпущу в окно? Ступай домой. Нечего тебе здесь делать.
Анабеев подсунул здоровую руку под голову ребенка и приподнял ее. Она болталась на слабой шее, как тыква на тонком стебле. Помогая себе коленями и загипсованной рукой, Анабеев поднял кузнечика, прижал к животу и с трудом встал. После этого здоровой рукой он расшпингалетил окно и раскрыл обе рамы. В комнату хлынул промозглый ледяной воздух.
— Ступай, — сказал Анабеев, но кузнечик вел себя, как самый обыкновенный ребенок одного месяца от роду.
Он ткнулся тяжелой головой в грудь Анабеева и запыхтел. Анабеев еще долго уговаривал младенца пойти домой. Он уже совершенно окоченел, а кузнечик, будто издеваясь, хныкал и водил правой ручкой по забинтованному боку Анабеева.
Можно было, конечно, отдать младенца медсестре или оставить его здесь, на подоконнике, но Анабеев почему-то принял самое глупое в его положении решение. Он влез на подоконник, свесил ноги на улицу и, прижав покрепче кузнечика к животу, прыгнул. Внизу Анабеев завалился на спину в снег и долго после этого копошился, как перевернутая черепаха, пытаясь, не отрывая от себя младенца, встать. Наконец, это ему удалось, и Анабеев, сунув кузнечика под пижаму, как мог быстро заковылял по дорожке.
Трясясь от холода, Анабеев быстро шел по шоссе и все время оборачивался. Он ждал, что его нагонит какая-нибудь машина, но время было слишком позднее, а место глухое. Где-то вдалеке, слева, прогрохотал поезд, и Анабеев, повинуясь инстинкту заблудившегося в лесу, побрел на звук.
— Ну и гад же ты, — шептал он кузнечику, — да я не о себе, черт со мной — людей жалко. Жена-то с сыном здесь при чем? Шваркнуть бы тебя сейчас башкой о дорогу.
Ругаясь и все больше зверея, Анабеев лез через какие-то заросли кустов, падал в ямы, перелезал через насыпи, опять падал и опять лез. На голову младенцу сыпались такие слова, от которых в любой другой ситуации Анабееву самому стало бы тошно и страшно. Закончив очередное виртуозно построенное ругательство, он спрашивал младенца:
— Их-то за что? Они-то что тебе сделали, гаденыш?
Наконец, споткнувшись о кочку, Анабеев выронил младенца, упал и, поднявшись, заорал:
— Да пропади ты пропадом, убийца! Лежи здесь, подыхай!
Запахнув на груди пижаму, Анабеев побежал назад, но очень быстро сбился с пути. В темноте следов не было видно, до ближайших огней было очень далеко, а перед ним, перед Анабеевым, слабо мерцала заснеженная земля.
Напрасно остановился Анабеев. Эта остановка отняла у него последние силы. Сделав несколько шагов, Анабеев свалился в канаву, да так и остался там лежать. В голове у него трещало, как в расстроенном радиоприемнике. Он уже не помнил, зачем сюда пришел, и только бессмысленное в этом снежном поле слово «кузнечик» вертелось на языке.
Перевернувшись на спину, Анабеев закрыл глаза. Он чувствовал, что засыпает, знал, что навсегда, но это уже не пугало его. Анабеев подумал о Люсе, и она явилась к нему, выплыла из темноты и взяла его за руку. Ладонь у нее была такой холодной, что Анабеев почувствовал, как заиндевела его рука, затем плечо и дальше грудь, живот.
— Уйди, — прошептал Анабеев, — я сам.
Но Люся не отпускала его. Она провела пальцами по его лицу и спросила:
— Холодно?
— Уйди, — застонал Анабеев.
— Ну, потерпи немного, уже скоро, — сказала она.
— Ты полежи, а я пойду позову кузнечика. Он где-то здесь.
С каждой секундой Анабееву становилось все теплее и теплее. И вот уже жара сделалась невыносимой. Анабеев заметался, начал срывать с себя бинты, кататься по земле, и где-то рядом что-то загремело, послышались крики и топот ног. Анабеев с трудом открыл глаза, посмотрел вначале на лампочку, затем на соседнюю койку и только после этого на окно. На пол с грохотом упала изуродованная рама, осколки стекла, бликуя, разлетелись по всей палате, и из кромешной уличной темноты, на подоконник ступил маленький безобразный человечек с окровавленными руками.
— Я дам тебе двадцать пять рублей, — прошептал Анабеев.
Если не считать детской кроватки у самого окна, то за последние восемь месяцев комната Люси никак не изменилась. Сама она сидела пьяная на раздрызганном диване и жаловалась Анабееву:
— Ой, жить не хочется… и еще этот, черт бы его побрал.
Не обращая внимания на Анабеева, младенец вращал глазами, пыхтел и как будто пытался встать. Возможно оттого, что он казался совершенно беспомощным, Анабеев осмелел. Он встал на колени рядом с кузнечиком и дрожащим голосом сказал:
— Ну, вот он я. Бери, не убегу.
Анабееву вдруг стало стыдно за то, что он так малодушно убегал от этого нескладного существа. Ужасы последних дней потускнели, убийца-кузнечик превратился в обычного новорожденного младенца.
— Хочешь, помогу? — спросил Анабеев.
— Хочешь, я тебя отпущу в окно? Ступай домой. Нечего тебе здесь делать.
Анабеев подсунул здоровую руку под голову ребенка и приподнял ее. Она болталась на слабой шее, как тыква на тонком стебле. Помогая себе коленями и загипсованной рукой, Анабеев поднял кузнечика, прижал к животу и с трудом встал. После этого здоровой рукой он расшпингалетил окно и раскрыл обе рамы. В комнату хлынул промозглый ледяной воздух.
— Ступай, — сказал Анабеев, но кузнечик вел себя, как самый обыкновенный ребенок одного месяца от роду.
Он ткнулся тяжелой головой в грудь Анабеева и запыхтел. Анабеев еще долго уговаривал младенца пойти домой. Он уже совершенно окоченел, а кузнечик, будто издеваясь, хныкал и водил правой ручкой по забинтованному боку Анабеева.
Можно было, конечно, отдать младенца медсестре или оставить его здесь, на подоконнике, но Анабеев почему-то принял самое глупое в его положении решение. Он влез на подоконник, свесил ноги на улицу и, прижав покрепче кузнечика к животу, прыгнул. Внизу Анабеев завалился на спину в снег и долго после этого копошился, как перевернутая черепаха, пытаясь, не отрывая от себя младенца, встать. Наконец, это ему удалось, и Анабеев, сунув кузнечика под пижаму, как мог быстро заковылял по дорожке.
Трясясь от холода, Анабеев быстро шел по шоссе и все время оборачивался. Он ждал, что его нагонит какая-нибудь машина, но время было слишком позднее, а место глухое. Где-то вдалеке, слева, прогрохотал поезд, и Анабеев, повинуясь инстинкту заблудившегося в лесу, побрел на звук.
— Ну и гад же ты, — шептал он кузнечику, — да я не о себе, черт со мной — людей жалко. Жена-то с сыном здесь при чем? Шваркнуть бы тебя сейчас башкой о дорогу.
Ругаясь и все больше зверея, Анабеев лез через какие-то заросли кустов, падал в ямы, перелезал через насыпи, опять падал и опять лез. На голову младенцу сыпались такие слова, от которых в любой другой ситуации Анабееву самому стало бы тошно и страшно. Закончив очередное виртуозно построенное ругательство, он спрашивал младенца:
— Их-то за что? Они-то что тебе сделали, гаденыш?
Наконец, споткнувшись о кочку, Анабеев выронил младенца, упал и, поднявшись, заорал:
— Да пропади ты пропадом, убийца! Лежи здесь, подыхай!
Запахнув на груди пижаму, Анабеев побежал назад, но очень быстро сбился с пути. В темноте следов не было видно, до ближайших огней было очень далеко, а перед ним, перед Анабеевым, слабо мерцала заснеженная земля.
Напрасно остановился Анабеев. Эта остановка отняла у него последние силы. Сделав несколько шагов, Анабеев свалился в канаву, да так и остался там лежать. В голове у него трещало, как в расстроенном радиоприемнике. Он уже не помнил, зачем сюда пришел, и только бессмысленное в этом снежном поле слово «кузнечик» вертелось на языке.
Перевернувшись на спину, Анабеев закрыл глаза. Он чувствовал, что засыпает, знал, что навсегда, но это уже не пугало его. Анабеев подумал о Люсе, и она явилась к нему, выплыла из темноты и взяла его за руку. Ладонь у нее была такой холодной, что Анабеев почувствовал, как заиндевела его рука, затем плечо и дальше грудь, живот.
— Уйди, — прошептал Анабеев, — я сам.
Но Люся не отпускала его. Она провела пальцами по его лицу и спросила:
— Холодно?
— Уйди, — застонал Анабеев.
— Ну, потерпи немного, уже скоро, — сказала она.
— Ты полежи, а я пойду позову кузнечика. Он где-то здесь.
С каждой секундой Анабееву становилось все теплее и теплее. И вот уже жара сделалась невыносимой. Анабеев заметался, начал срывать с себя бинты, кататься по земле, и где-то рядом что-то загремело, послышались крики и топот ног. Анабеев с трудом открыл глаза, посмотрел вначале на лампочку, затем на соседнюю койку и только после этого на окно. На пол с грохотом упала изуродованная рама, осколки стекла, бликуя, разлетелись по всей палате, и из кромешной уличной темноты, на подоконник ступил маленький безобразный человечек с окровавленными руками.
— Я дам тебе двадцать пять рублей, — прошептал Анабеев.
Если не считать детской кроватки у самого окна, то за последние восемь месяцев комната Люси никак не изменилась. Сама она сидела пьяная на раздрызганном диване и жаловалась Анабееву:
— Ой, жить не хочется… и еще этот, черт бы его побрал.
Страница 7 из 8
