Электричка, вагон, тамбур. Курящая девочка с накрашенными губами. Или мальчик — одинокий взгляд в окно… Или школьница с музыкальной папкой на остановке автобуса… И где-то всегда рядом эта чертова неотвратимая лесополоса… 12 лет кошмара. В котором ничего не поправить. Не отцепить вагон с тамбуром и курящей девочкой, не удержать мальчика с одиноким взглядом, не починить сломанный, опоздавший автобус…
24 мин, 30 сек 14647
А тогда, 13 ноября 1990 года, прочитав документы, он дал только одно поручение: проверить, мог ли Ч. быть 14 мая 1988 года на станции Иловайск Донецкой области, где был убит девятилетний мальчик. Да, мог, был в командировке в Артемовске…
Все произошло тихо и просто. 20 ноября 1990 года арестовали гражданина Ч., 54 лет, работника отдела снабжения одного из ростовских заводов. Он был застенчив и заикался от волнения. Не мог вспомнить, где работал и когда женился. При нем были острый нож, два куска пеньковой веревки и карманное зеркало. Костоев бросал в него вопрос за вопросом. Он знал наизусть всю его биографию: где работал, где жил, как менял квартиры и общежития, где сын, где дочь и внук. Тысячи и тысячи подробностей. Но ни одного прямого доказательства…
Да, его опознали девушки, которые согласились на дежурство в электричках. Да, он полностью совпадал с «портретом», который в самом начале рисовал Костоев. Но ведь два «ухода» и группа крови, и ни одного непосредственного свидетеля… Можно придумать массу многозначительных определений тому, что предстояло выдержать следователю, — дуэль, схватка, противостояние. Как там еще?«Это была тяжелая работа», — скажет мне Костоев. Как убедить сидящего против тебя в бессмысленности запирательства — об этом не написано книг, не придуман такой учебник. Есть законы следствия и есть нравственные законы, есть профессионализм, наконец. Когда Кравченко, осужденный за несовершенное убийство, «признавался» и не мог вспомнить возраст девочки или где спрятал нож, следствие, как и в прежние десятилетия отечественного правосудия, потирало руки — главное, признает сам факт.
Этого Костоев боялся больше всего. Ему был не нужен «сам факт». Он выдерживает очередную войну местного значения только ради того, чтобы определить арестованного в следственный изолятор КГБ. Исключить любое давление, никаких «оперметодов». Мучительно долгие часы первых допросов. Сквозь словесную зыбь причитаний, сквозь тягучие жалобы на жизнь и окружающих — одно и то же: «Возникшие против меня подозрения считаю ошибочными».
Но и он, гражданин Ч., не мог ни понимать, где находится и кто его допрашивает. Не 1979-й, не 1984-й… Первый раз Костоев почувствовал, что «момент» приближается, когда на третьем допросе спросил, был ли Ч. 6 ноября на станции Лесхоз. Отрицает.«Теряли паспорт, кому-нибудь отдавали?» Нет. Нелепо. Отрицать очевидное, если непричастен к преступлению, какой смысл? Он зачитал ему рапорт милиционера. Несколько раз в эти дни Ч. пишет заявления в адрес генерального прокурора:«Я считал, что я профессиональный, нормальный работник, но меня унижали, особенно из-за моей плохой памяти. Любую вещь, что я ни сказал, я сразу забывал. Ходил с ручкой и бумажкой в руке. В настоящее время был подавлен из-за квартиры, старой, темной и сырой. А директора — соседи решили замуровать квартиру дворовым туалетом и частными гаражами. Я писал жалобы в обком КПСС, Горбачеву. В понедельник буду давать показания».
Что это? Стертый от бесчисленного тиражирования экземпляр совслужащего? Между бухгалтером и заготовителем райконторы. Поборник соцсправедливости и соцнравственности в масштабах жэка? Ханжа и сутяга — из контингента чиновных приемных? Что угодно…
Но вдруг спад. Ни жалоб, ни причитаний, в течение трех дней он молчал. Ни да, ни нет — на любой вопрос. И опять — туманные полупризнания-заявления: «Мне приходилось часто бывать на вокзалах. Бродяги… Они и просят, требуют, и отбирают. С вокзалов расползаются по электричкам в разные стороны. Приходилось видеть и сцены половой жизни этих бродяг, и вспоминалось мне мое унижение, что я не мог никогда проявить себя как полноценный мужчина. И возникал вопрос — имеют ли право на существование эти деклассированные элементы… Не боязнь ответственности меня заставила так вести, а мое внутреннее психическое и нервное напряжение. Я готов давать показания о совершенных преступлениях. Но прошу не терзать меня деталями и подробностями, так как моя психика этого не выдержит».
Он просил встречи с психологом — Ему разрешили. Через десять дней после ареста он начал давать показания. С того самого, первого убийства в 1978 году.
Все произошло тихо и просто. 20 ноября 1990 года арестовали гражданина Ч., 54 лет, работника отдела снабжения одного из ростовских заводов. Он был застенчив и заикался от волнения. Не мог вспомнить, где работал и когда женился. При нем были острый нож, два куска пеньковой веревки и карманное зеркало. Костоев бросал в него вопрос за вопросом. Он знал наизусть всю его биографию: где работал, где жил, как менял квартиры и общежития, где сын, где дочь и внук. Тысячи и тысячи подробностей. Но ни одного прямого доказательства…
Да, его опознали девушки, которые согласились на дежурство в электричках. Да, он полностью совпадал с «портретом», который в самом начале рисовал Костоев. Но ведь два «ухода» и группа крови, и ни одного непосредственного свидетеля… Можно придумать массу многозначительных определений тому, что предстояло выдержать следователю, — дуэль, схватка, противостояние. Как там еще?«Это была тяжелая работа», — скажет мне Костоев. Как убедить сидящего против тебя в бессмысленности запирательства — об этом не написано книг, не придуман такой учебник. Есть законы следствия и есть нравственные законы, есть профессионализм, наконец. Когда Кравченко, осужденный за несовершенное убийство, «признавался» и не мог вспомнить возраст девочки или где спрятал нож, следствие, как и в прежние десятилетия отечественного правосудия, потирало руки — главное, признает сам факт.
Этого Костоев боялся больше всего. Ему был не нужен «сам факт». Он выдерживает очередную войну местного значения только ради того, чтобы определить арестованного в следственный изолятор КГБ. Исключить любое давление, никаких «оперметодов». Мучительно долгие часы первых допросов. Сквозь словесную зыбь причитаний, сквозь тягучие жалобы на жизнь и окружающих — одно и то же: «Возникшие против меня подозрения считаю ошибочными».
Но и он, гражданин Ч., не мог ни понимать, где находится и кто его допрашивает. Не 1979-й, не 1984-й… Первый раз Костоев почувствовал, что «момент» приближается, когда на третьем допросе спросил, был ли Ч. 6 ноября на станции Лесхоз. Отрицает.«Теряли паспорт, кому-нибудь отдавали?» Нет. Нелепо. Отрицать очевидное, если непричастен к преступлению, какой смысл? Он зачитал ему рапорт милиционера. Несколько раз в эти дни Ч. пишет заявления в адрес генерального прокурора:«Я считал, что я профессиональный, нормальный работник, но меня унижали, особенно из-за моей плохой памяти. Любую вещь, что я ни сказал, я сразу забывал. Ходил с ручкой и бумажкой в руке. В настоящее время был подавлен из-за квартиры, старой, темной и сырой. А директора — соседи решили замуровать квартиру дворовым туалетом и частными гаражами. Я писал жалобы в обком КПСС, Горбачеву. В понедельник буду давать показания».
Что это? Стертый от бесчисленного тиражирования экземпляр совслужащего? Между бухгалтером и заготовителем райконторы. Поборник соцсправедливости и соцнравственности в масштабах жэка? Ханжа и сутяга — из контингента чиновных приемных? Что угодно…
Но вдруг спад. Ни жалоб, ни причитаний, в течение трех дней он молчал. Ни да, ни нет — на любой вопрос. И опять — туманные полупризнания-заявления: «Мне приходилось часто бывать на вокзалах. Бродяги… Они и просят, требуют, и отбирают. С вокзалов расползаются по электричкам в разные стороны. Приходилось видеть и сцены половой жизни этих бродяг, и вспоминалось мне мое унижение, что я не мог никогда проявить себя как полноценный мужчина. И возникал вопрос — имеют ли право на существование эти деклассированные элементы… Не боязнь ответственности меня заставила так вести, а мое внутреннее психическое и нервное напряжение. Я готов давать показания о совершенных преступлениях. Но прошу не терзать меня деталями и подробностями, так как моя психика этого не выдержит».
Он просил встречи с психологом — Ему разрешили. Через десять дней после ареста он начал давать показания. С того самого, первого убийства в 1978 году.
Страница 6 из 8
