Крытая повозка с надписью большими буквами «Театр папаши Савье» протряслась от городских ворот по улице прядильщиков, добралась до ярмарочной площади, на которой было не протолкнуться, и встала, упёршись лбом старого мерина Куко в бочину крестьянского воза. Солома на возу зашевелилась. И высунулась заспанная, помятая девица…
25 мин, 23 сек 6059
Её маленькая крепкая ручка мелькнула в свете луны и, склонившись над храпевшим Савье, Пипина всадила ему нож в грудь. И ещё раз. И ещё.
Тишина мёртвая стояла вокруг. Никто не двинулся с места, чтобы остановить её. Все словно давно думали об этом же и теперь желали лишь одного — чтобы она завершила начатое.
Навалившееся оцепенение казалось спасением, и не хотелось, чтобы оно прерывалось, не хотелось думать о том, что может быть дальше. Первый липкий страх сменился облегчением, тоже казавшимся чем-то неправильным, греховным. Ведь убит человек. Два человека. Но кто им поверит, что один, добропорядочный гражданин забил до смерти другого человека, который даже человеком не считался, так, шут, отребье, а его, этого гражданина, убили от отчаяния, горя и сожаления о той никому не нужной, такой короткой и горькой жизни.
Неслышно подойдя, Пупо перехватил руку Пипины и отобрал нож. Прижал её к себе и прошептал:
Ты с ума сошла… ну, что ты наделала, Пипина.
А она молча ткнулась лицом ему в грудь.
Быстро погрузили вещи и убитых в повозку. Забросали Савье тряпьём. Пипина сидела на полу повозки, положив голову Бастиана себе на колени.
Они выехали из города глубокой ночью. Долго тряслись по дороге, пока город не скрылся из глаз в полосе густого тумана. И свернули к лесу.
Бастиана вытащили первым.
Долго копали могилу в темноте, иногда светя в неё свечой. И положили парня на краю. Свеча плавила темноту. В клочьях её лицо Бастиана с закрытыми глазами было строгим и красивым. Нескладное тело и уродливое косоглазие осталось в прошлом. Светлые волосы ерошил холодный ветер. Пипина стянула с себя старую шаль и закутала плечи и грудь Бастиана:
Так тебе будет теплее. А теперь я буду петь. Как ты просил.
И дрожащим голосом запела. Неровным и тонким голосом. О том, во что верила, что приносило ей облегчение и веру, что всё равно всё будет хорошо:
Под небом голубым
Есть город золотой.
С пpозpачными воротами
И яркою звездой.
А в городе том — сад,
Всё травы, да цветы,
Гуляют там животные
Невиданной красы.
Одно, как жёлтый огнегpивый лев,
Другое — вол исполненный очей.
С ними золотой орел небесный
Чей так светел взор незабываемый…
Пела она, вцепившись рукой в актёрский камзол Бастиана, в котором он так и умер. Подхватив парня подмышки, Вонги и Пупо потянули его, заставив Пипину отпустить, и стали опускать труп в могилу. Пипина вскочила и, выглядывая из-за спин хоронивших, заторопилась, стараясь допеть:
А в небе голубом
Горит одна звезда.
Она твоя, о, ангел мой,
Она твоя всегда.
Кто любит, тот любим,
Кто светел, тот и свят.
Пускай ведет звезда тебя
Дорогой в дивный сад… *
Она ещё пела, а комья сырой земли уже полетели на белевшее в глубине могилы лицо, на светлые волосы, на шаль… Хоронили в гнетущей тишине, не говоря ни слова, думая о том, что на месте этого дурашливого невезучего парня мог быть любой из них.
Похоронив Бастиана, они сразу принялись за вторую могилу.
Предрассветные сумерки молоком тумана заливали поляну. Тени, копошившиеся на краю её, сливались с деревьями и кустарниками, и казалось, что лес никакой не лес на самом деле. Что непонятные смутные создания ожили в нём, и творят теперь здесь свои страшные, непонятные дела.
Вытащили из повозки тело папаши Савье.
Он лежал перед ними непривычно молчаливый и кроткий.
Ксин, самый младший из всех них, заплакал. Почувствовал, что на него смотрят, и затих, шмыгнув и вытерев нос тыльной стороной ладони.
Савье, конечно, порядочный мерзавец, — встал на сторону брата Ксу Вонг, — но он нас кормил и одевал.
Заскулили, — Пупо, скрестив руки на груди, с презрением покосился на старшего Вонга, стоявшего рядом с ним. — А Ваго вот теперь не заскулит, ему точно не жаль Савье.
А кто теперь будет устраивать представления?! Ты? Или я? — неожиданно закричал фальцетом Ксин. — Кто будет собирать выручку и распределять? Кто будет закупать реквизит и провиант? Как мы все будем жить?!
Ха! Реквизит! Тряпьё, которое, не купи его Савье, выкинули бы на свалку! — буркнул Пипо.
Гнилые овощи и прогорклое масло ты называешь едой? — усмехнулся невесело Пупо. — Нет, он никогда нас не считал за людей.
Зато теперь нам всем будет лучше, — прошипел Ксин Вонг и вытянул шею, чтобы посмотреть на Пупо, — теперь у нас не будет ничего!
Вы говорите так, будто бы Савье можно попросить остаться, будто можно что-то изменить, — тихо сказала Пипина. — Но вот он перед нами. И нам не нужно его больше бояться. Не нужно прятаться и бояться попасться ему на глаза. Он говорил, что любил нас…
Может, и любил! — Ксин взмахнул нелепо руками, его смуглое лицо перекосилось от гнева. — Не мог он нам этого выказывать! Нам только дай слабину!
И от этой любви он убил Ваго, — опустив голову, прошептала Пипина.
Нас было лучше убить сразу, чтобы не мучили добропорядочных граждан, — мрачно сказал Пупо.
Тишина мёртвая стояла вокруг. Никто не двинулся с места, чтобы остановить её. Все словно давно думали об этом же и теперь желали лишь одного — чтобы она завершила начатое.
Навалившееся оцепенение казалось спасением, и не хотелось, чтобы оно прерывалось, не хотелось думать о том, что может быть дальше. Первый липкий страх сменился облегчением, тоже казавшимся чем-то неправильным, греховным. Ведь убит человек. Два человека. Но кто им поверит, что один, добропорядочный гражданин забил до смерти другого человека, который даже человеком не считался, так, шут, отребье, а его, этого гражданина, убили от отчаяния, горя и сожаления о той никому не нужной, такой короткой и горькой жизни.
Неслышно подойдя, Пупо перехватил руку Пипины и отобрал нож. Прижал её к себе и прошептал:
Ты с ума сошла… ну, что ты наделала, Пипина.
А она молча ткнулась лицом ему в грудь.
Быстро погрузили вещи и убитых в повозку. Забросали Савье тряпьём. Пипина сидела на полу повозки, положив голову Бастиана себе на колени.
Они выехали из города глубокой ночью. Долго тряслись по дороге, пока город не скрылся из глаз в полосе густого тумана. И свернули к лесу.
Бастиана вытащили первым.
Долго копали могилу в темноте, иногда светя в неё свечой. И положили парня на краю. Свеча плавила темноту. В клочьях её лицо Бастиана с закрытыми глазами было строгим и красивым. Нескладное тело и уродливое косоглазие осталось в прошлом. Светлые волосы ерошил холодный ветер. Пипина стянула с себя старую шаль и закутала плечи и грудь Бастиана:
Так тебе будет теплее. А теперь я буду петь. Как ты просил.
И дрожащим голосом запела. Неровным и тонким голосом. О том, во что верила, что приносило ей облегчение и веру, что всё равно всё будет хорошо:
Под небом голубым
Есть город золотой.
С пpозpачными воротами
И яркою звездой.
А в городе том — сад,
Всё травы, да цветы,
Гуляют там животные
Невиданной красы.
Одно, как жёлтый огнегpивый лев,
Другое — вол исполненный очей.
С ними золотой орел небесный
Чей так светел взор незабываемый…
Пела она, вцепившись рукой в актёрский камзол Бастиана, в котором он так и умер. Подхватив парня подмышки, Вонги и Пупо потянули его, заставив Пипину отпустить, и стали опускать труп в могилу. Пипина вскочила и, выглядывая из-за спин хоронивших, заторопилась, стараясь допеть:
А в небе голубом
Горит одна звезда.
Она твоя, о, ангел мой,
Она твоя всегда.
Кто любит, тот любим,
Кто светел, тот и свят.
Пускай ведет звезда тебя
Дорогой в дивный сад… *
Она ещё пела, а комья сырой земли уже полетели на белевшее в глубине могилы лицо, на светлые волосы, на шаль… Хоронили в гнетущей тишине, не говоря ни слова, думая о том, что на месте этого дурашливого невезучего парня мог быть любой из них.
Похоронив Бастиана, они сразу принялись за вторую могилу.
Предрассветные сумерки молоком тумана заливали поляну. Тени, копошившиеся на краю её, сливались с деревьями и кустарниками, и казалось, что лес никакой не лес на самом деле. Что непонятные смутные создания ожили в нём, и творят теперь здесь свои страшные, непонятные дела.
Вытащили из повозки тело папаши Савье.
Он лежал перед ними непривычно молчаливый и кроткий.
Ксин, самый младший из всех них, заплакал. Почувствовал, что на него смотрят, и затих, шмыгнув и вытерев нос тыльной стороной ладони.
Савье, конечно, порядочный мерзавец, — встал на сторону брата Ксу Вонг, — но он нас кормил и одевал.
Заскулили, — Пупо, скрестив руки на груди, с презрением покосился на старшего Вонга, стоявшего рядом с ним. — А Ваго вот теперь не заскулит, ему точно не жаль Савье.
А кто теперь будет устраивать представления?! Ты? Или я? — неожиданно закричал фальцетом Ксин. — Кто будет собирать выручку и распределять? Кто будет закупать реквизит и провиант? Как мы все будем жить?!
Ха! Реквизит! Тряпьё, которое, не купи его Савье, выкинули бы на свалку! — буркнул Пипо.
Гнилые овощи и прогорклое масло ты называешь едой? — усмехнулся невесело Пупо. — Нет, он никогда нас не считал за людей.
Зато теперь нам всем будет лучше, — прошипел Ксин Вонг и вытянул шею, чтобы посмотреть на Пупо, — теперь у нас не будет ничего!
Вы говорите так, будто бы Савье можно попросить остаться, будто можно что-то изменить, — тихо сказала Пипина. — Но вот он перед нами. И нам не нужно его больше бояться. Не нужно прятаться и бояться попасться ему на глаза. Он говорил, что любил нас…
Может, и любил! — Ксин взмахнул нелепо руками, его смуглое лицо перекосилось от гнева. — Не мог он нам этого выказывать! Нам только дай слабину!
И от этой любви он убил Ваго, — опустив голову, прошептала Пипина.
Нас было лучше убить сразу, чтобы не мучили добропорядочных граждан, — мрачно сказал Пупо.
Страница 5 из 7
