Фандом: Гарри Поттер. Ты прости, что тебя не видел яЗа твоей ледяной броней — Мой непонятый, ненавидимый,Возвращайся скорей домой.Улыбаться устал под масками,Мне б вернуться на прежний путь — Без твоей колыбельной ласковойЯ теперь не могу уснуть.Мой уставший, проклятьем меченый,Умоляю, в последний разВозвращайся. Пусть Мойры вещиеКак и прежде, решат за нас.
144 мин, 23 сек 5886
Высвобождается из моих рук, начиная расстегивать мантию. Руки мужа подрагивают, поэтому прихожу к нему на помощь: расстегиваю тот миллион пуговичек, на который еще вчера злился, помогаю снять рубашку — в одних брюках он странно беззащитен, и я утыкаюсь лицом в его грудь, не зная, как помочь этому бессильному, бессловесному, неведомому горю, свалившемуся непонятно откуда.
— После пар я заходил к Хагриду, — бесцветно начинает муж, поглаживая меня по затылку. — Надо было помочь… Да неважно уже. Потом… потом пошел к озеру, собрать… Неважно. Гарри, я не могу. Уйди.
Вцепляюсь обеими руками в мужа, будто он вот-вот исчезнет: невероятно страшно видеть, как ломается человек, которого считал несгибаемым. Ломается — и понимаешь, что больше не во что верить, что все то, что считал вечным и незыблемым, рассыпается, как карточный домик, подхваченный ураганом. Страшно видеть сломленного Снейпа — я еще никогда, никогда не видел его таким бессильным. Таким сдавшимся.
— Меня ждала сирена, — шепотом продолжает муж, перебирая мои волосы. — Новая жрица мыса Пилар: та, что меня прокляла, умерла.
— Разве сирены смертны?
— Все смертны, Гарри. Даже боги.
Опять молчит, опять. Ну, как же вытянуть из него еще несколько фраз? Одно то, что дело связано с сиренами, мне уже не нравится. Что еще придумали эти жестокие дочери воды и света? Чем еще наградят неповинного в их обиде человека?
— Я сиренид, Гарри, — бесцветно сообщает муж, а его ладонь замирает на моем затылке, бессильно соскользнув. — Я еще до рождения был выбран, понимаешь? Они знали, понимаешь? Если бы не папаша, я был бы настоящим сиренидом…
Молчит. Запах его кожи усилился — теперь он точно пахнет морем. Вот сейчас подкатится волна, закружит, ударит о песок, и останутся только колкие песчинки под веками, и саднящая от соли кожа, и содранная кожа на локтях, и обгоревшие плечи… Солнце и море.
— В мире всегда должен быть хотя бы один сиренид, — запах моря перебивается вонью коньяка, и я морщусь. — Мама хотела подарить мне счастливую, полную волшебства жизнь, специально уговорила отца на венчание… И он все испортил!
Ладонь на затылке сжимается так, что я ойкаю — волосы натягиваются, заставляя оторваться от вожделенной голой груди мужа. Перевожу взгляд выше — он белый, как мел, и только черные глаза лихорадочно блестят, выдавая состояние Северуса.
— Он оскорбил эту… жрицу! Меня, конечно, сделали сиренидом, других кандидатов почему-то не нашлось, видите ли, у меня десять раз прадедушка сиренидом был! Но в довесок она прокляла меня и запретила кому-либо рассказывать мне, что я — сиренид! Понимаешь? Столько лет…
Муж резко закрывает лицо руками, сделав судорожный вздох, садится снова, но повернуться за стол уже не может: просто сидит, и я устраиваюсь в его ногах, кладя голову на обтянутые брюками колени, елозя по ним щекой и отчаянно мечтая хоть чем-то помочь.
— Я мог бы спасти твою мать, — усталый голос едва слышится. — Сирениды могут то, чего не может ни одна сирена, Гарри. Сирены могут отнять жизнь, могут отпеть и вернуть ее, но не могут сохранить. Если бы я знал… Если бы знал!
Стул отлетает к стене, я испуганно отползаю в дальний угол: кажется, алкоголь все же ударяет мужу в голову.
— Если бы сова не попала в ураган! Если бы я не кинулся сначала к Альбусу, получив чертово письмо! Я бы успел, я бы их защитил, я…
— Их?
Смотрит на меня, как будто я — идиот. И я понимаю, что действительно идиот, когда вкрадчивый шепот спрашивает меня:
— Неужели ты смог бы, зная, что твоему смертельному врагу угрожает смерть, просто отвернуться и уйти? Семь лет мы макали друг друга в унитаз, подмешивали рвотное зелье в тыквенный сок, подвешивали друг друга за трусы в воздухе, но… Ты не понимаешь, что я испытывал, когда увидел его мертвым! Я действительно раньше думал, что смог бы обрадоваться его гибели — но оказалось все по-другому! Лучше бы он жил моим врагом! На их похоронах… — голос мужа срывается. — Дождь шел. Земля размокла, люди кутались в дождевики и плакали, а я стоял рядом с Альбусом и понимал, что не имею права там быть! Просто не имею! Они все любили и Лили, и Джеймса, а я… Я так его ненавидел!
Бутылка, забытая мной на полу, летит в стену, разлетаясь сверкающими осколками: вжимаюсь в угол — пьяный муж страшнее трезвого. Панически начинаю просчитывать пути к отступлению, но, увы, дверь вне досягаемости…
— А потом я осознал, что ты должен стать моим, — страшные глаза мужа завораживают и пугают одновременно. — Я растерялся. Я не был гомосексуалом, Гарри! Мне пришлось им притвориться — они заставляли меня насиловать женщин, понимаешь? А потом втянулся, когда распробовал мужские руки… Но это было баловство, я был подростком! А тут — ты. Я тебя на руках держал, когда Альбус с Хагридом, будь он неладен, явились. Я тебя учил. Я — твой преподаватель, Гарри. Я не должен чувствовать к тебе того, что чувствую!
— После пар я заходил к Хагриду, — бесцветно начинает муж, поглаживая меня по затылку. — Надо было помочь… Да неважно уже. Потом… потом пошел к озеру, собрать… Неважно. Гарри, я не могу. Уйди.
Вцепляюсь обеими руками в мужа, будто он вот-вот исчезнет: невероятно страшно видеть, как ломается человек, которого считал несгибаемым. Ломается — и понимаешь, что больше не во что верить, что все то, что считал вечным и незыблемым, рассыпается, как карточный домик, подхваченный ураганом. Страшно видеть сломленного Снейпа — я еще никогда, никогда не видел его таким бессильным. Таким сдавшимся.
— Меня ждала сирена, — шепотом продолжает муж, перебирая мои волосы. — Новая жрица мыса Пилар: та, что меня прокляла, умерла.
— Разве сирены смертны?
— Все смертны, Гарри. Даже боги.
Опять молчит, опять. Ну, как же вытянуть из него еще несколько фраз? Одно то, что дело связано с сиренами, мне уже не нравится. Что еще придумали эти жестокие дочери воды и света? Чем еще наградят неповинного в их обиде человека?
— Я сиренид, Гарри, — бесцветно сообщает муж, а его ладонь замирает на моем затылке, бессильно соскользнув. — Я еще до рождения был выбран, понимаешь? Они знали, понимаешь? Если бы не папаша, я был бы настоящим сиренидом…
Молчит. Запах его кожи усилился — теперь он точно пахнет морем. Вот сейчас подкатится волна, закружит, ударит о песок, и останутся только колкие песчинки под веками, и саднящая от соли кожа, и содранная кожа на локтях, и обгоревшие плечи… Солнце и море.
— В мире всегда должен быть хотя бы один сиренид, — запах моря перебивается вонью коньяка, и я морщусь. — Мама хотела подарить мне счастливую, полную волшебства жизнь, специально уговорила отца на венчание… И он все испортил!
Ладонь на затылке сжимается так, что я ойкаю — волосы натягиваются, заставляя оторваться от вожделенной голой груди мужа. Перевожу взгляд выше — он белый, как мел, и только черные глаза лихорадочно блестят, выдавая состояние Северуса.
— Он оскорбил эту… жрицу! Меня, конечно, сделали сиренидом, других кандидатов почему-то не нашлось, видите ли, у меня десять раз прадедушка сиренидом был! Но в довесок она прокляла меня и запретила кому-либо рассказывать мне, что я — сиренид! Понимаешь? Столько лет…
Муж резко закрывает лицо руками, сделав судорожный вздох, садится снова, но повернуться за стол уже не может: просто сидит, и я устраиваюсь в его ногах, кладя голову на обтянутые брюками колени, елозя по ним щекой и отчаянно мечтая хоть чем-то помочь.
— Я мог бы спасти твою мать, — усталый голос едва слышится. — Сирениды могут то, чего не может ни одна сирена, Гарри. Сирены могут отнять жизнь, могут отпеть и вернуть ее, но не могут сохранить. Если бы я знал… Если бы знал!
Стул отлетает к стене, я испуганно отползаю в дальний угол: кажется, алкоголь все же ударяет мужу в голову.
— Если бы сова не попала в ураган! Если бы я не кинулся сначала к Альбусу, получив чертово письмо! Я бы успел, я бы их защитил, я…
— Их?
Смотрит на меня, как будто я — идиот. И я понимаю, что действительно идиот, когда вкрадчивый шепот спрашивает меня:
— Неужели ты смог бы, зная, что твоему смертельному врагу угрожает смерть, просто отвернуться и уйти? Семь лет мы макали друг друга в унитаз, подмешивали рвотное зелье в тыквенный сок, подвешивали друг друга за трусы в воздухе, но… Ты не понимаешь, что я испытывал, когда увидел его мертвым! Я действительно раньше думал, что смог бы обрадоваться его гибели — но оказалось все по-другому! Лучше бы он жил моим врагом! На их похоронах… — голос мужа срывается. — Дождь шел. Земля размокла, люди кутались в дождевики и плакали, а я стоял рядом с Альбусом и понимал, что не имею права там быть! Просто не имею! Они все любили и Лили, и Джеймса, а я… Я так его ненавидел!
Бутылка, забытая мной на полу, летит в стену, разлетаясь сверкающими осколками: вжимаюсь в угол — пьяный муж страшнее трезвого. Панически начинаю просчитывать пути к отступлению, но, увы, дверь вне досягаемости…
— А потом я осознал, что ты должен стать моим, — страшные глаза мужа завораживают и пугают одновременно. — Я растерялся. Я не был гомосексуалом, Гарри! Мне пришлось им притвориться — они заставляли меня насиловать женщин, понимаешь? А потом втянулся, когда распробовал мужские руки… Но это было баловство, я был подростком! А тут — ты. Я тебя на руках держал, когда Альбус с Хагридом, будь он неладен, явились. Я тебя учил. Я — твой преподаватель, Гарри. Я не должен чувствовать к тебе того, что чувствую!
Страница 31 из 39
