Фандом: Гарри Поттер. Война закончилась совсем недавно, и герои стараются делать вид, что в их жизнях царят мир и благополучие. Но тогда почему Гарри Поттер не может заснуть без палочки в руках, а Гермиона Грейнджер разучилась улыбаться? Северус Снейп выжил в последней битве, но окончательно потерял цель. Вылечить всех может только один человек — «полоумная» Луна Лавгуд, однако ей самой нужна помощь
453 мин, 37 сек 18940
Луна едва удержалась от того, чтобы сказать, что это очевидно.
— Сэр, вы говорили, что профессору Дамблдору помог Гриндевальд. Возможно, в их истории можно найти какие-то способы…
Снейп поперхнулся
— Лавгуд, думайте, что говорите!
Луна непонимающе посмотрела на него: что она сказала не так? Снейп вздохнул и все-таки объяснил:
— Просто в некоторых кругах ходили определенного рода слухи, категорически ложные, но достаточно ядовитые. Поэтому ваша фраза прозвучала весьма двусмысленно, хотя я уверен, что никакой двусмысленности в ней на самом деле не было.
Луна задумчиво прикусила костяшку пальцев. Оказывается, профессор — просто мастер заворачивать невозможные конструкции. Как вообще это можно понять?
— На самом деле, Дамблдор и Гриндевальд были друзьями, хорошими, как вы с вашей организованной группировкой.
Девушка хихикнула, услышав такое определение «Отряда Дамблдора».
— Так как среди ваших друзей, — это слово Снейп произнес почему-то недовольно, — легиллиментов нет, придется договариваться со мной.
— Мне кажется, сэр, — сказала Луна, попытавшись поймать взгляд профессора, — что вы уже нашли какое-то решение. Но, видимо, оно идет вразрез с вашими убеждениями, и теперь вы колеблетесь, говорить ли мне о нем.
После этого Луна запрокинула голову и принялась созерцать облака. Она знала, что люди неловко чувствуют себя, когда их намеренья раскрывают, и иногда пользовалась этим. К счастью, на нее никто не обижался — она же «полоумная» Лавгуд, что с нее взять. Облака выглядели сегодня очень жизнерадостно. Одно было похоже на слона с длинным хоботом, другое — на снитч. Из-за деревьев выплыл косматый Хагрид, вслед за ним — гигантский кальмар из Хогвартского озера. Когда последнее щупальце кальмара выползло из-за желтой листвы, профессор Снейп кашлянул и сказал:
— В общем и целом, вы правы, Лавгуд. Я предполагаю, что, чтобы доверять человеку, нужно что-то о нем знать, поэтому готов ответить на те вопросы, которые вас интересуют.
Луна едва сдержала смех — профессор остановился и сложил на груди руки с таким видом, что было ясно: рискни она задать ему слишком личный вопрос, и он просто использует третье Непростительное. Его брови почти сошлись к переносице, губы сжались в тонкую бескровную полоску, крылья носа чуть подрагивали. Точно так же вел себя тот портрет, который Луна нарисовала летом. Правда, она точно знала — портрет хмурится и сверкает глазами только когда на него кто-то смотрит, а в остальное время (девушка как-то случайно заметила) он задумчиво потирает подбородок указательным пальцем и даже иногда улыбается.
— Хорошо, сэр, — сказала она достаточно быстро, и задумалась: о чем же спросить?
В профессоре было много интересного и непонятного, но еще больше — простого, очевидного и грустного. Еще в школе на уроках зельеварения она решила, что Снейп весьма похож на героя Байроновской поэмы, а во время их занятий, чувствуя отголоски его эмоций, еще больше утвердилась в своем мнении. Эффектные жесты и слова, развевающаяся за спиной черная мантия, мрачные мысли, ядовитый язык и тяжелый характер позволили бы ему встать на одну доску с каким-нибудь Манфредом. И, в лучших традициях поэта-вампира, Снейп некогда очень сильно любил какую-то девушку, а потом потерял, и до сих пор оплакивает свою потерю, мучаясь, в добавление ко всему, еще и чувством вины.
Из непонятного были его прошлое и роль в войне, дружба с профессором Дамблдором, ненависть к Гарри и страстное подсознательное желание умереть. Но ни о чем из этого Луна не рискнула бы спросить сейчас, на прогулке в тихом лесу.
— Сэр, — наконец произнесла она, — а где вы научились легиллименции?
Она выбрала наиболее нейтральный вопрос, с одной стороны — достаточно личный и важный, а с другой — не бестактный. Судя по лицу Снейпа, выбор был верным, потому что жесткая складка между бровей разгладилась, лицо посветлело и вообще приобрело куда более дружелюбное выражение, чем минуту назад.
— Как вы, возможно, знаете, Лавгуд, в Британии ментальные науки не в почете. Однако еще во время моей учебы в школе литературу найти было можно. Так вышло, — он на мгновение нахмурился, но продолжил, — что на шестом курсе у меня появилось очень много свободного времени и очень больше желание поменьше думать о своих проблемах, и тогда я начал изучать окклюменцию. Сначала медитации, потом методы возведения барьеров и искажения мыслей и воспоминаний. Я занимался этим весь шестой курс и к концу года достиг неплохих результатов, о которых узнал… один мой друг. Он рассказал мне о легиллименции и показал самые простые техники. Сам он в ментальной магии был полным профаном, щиты — это максимум, на который его хватало, зато хорошо знал теорию. Я гостил у него месяц после шестого курса, отрабатывал приемы беспалочкового проникновения в сознание, а когда вернулся домой, начал тренироваться.
— Сэр, вы говорили, что профессору Дамблдору помог Гриндевальд. Возможно, в их истории можно найти какие-то способы…
Снейп поперхнулся
— Лавгуд, думайте, что говорите!
Луна непонимающе посмотрела на него: что она сказала не так? Снейп вздохнул и все-таки объяснил:
— Просто в некоторых кругах ходили определенного рода слухи, категорически ложные, но достаточно ядовитые. Поэтому ваша фраза прозвучала весьма двусмысленно, хотя я уверен, что никакой двусмысленности в ней на самом деле не было.
Луна задумчиво прикусила костяшку пальцев. Оказывается, профессор — просто мастер заворачивать невозможные конструкции. Как вообще это можно понять?
— На самом деле, Дамблдор и Гриндевальд были друзьями, хорошими, как вы с вашей организованной группировкой.
Девушка хихикнула, услышав такое определение «Отряда Дамблдора».
— Так как среди ваших друзей, — это слово Снейп произнес почему-то недовольно, — легиллиментов нет, придется договариваться со мной.
— Мне кажется, сэр, — сказала Луна, попытавшись поймать взгляд профессора, — что вы уже нашли какое-то решение. Но, видимо, оно идет вразрез с вашими убеждениями, и теперь вы колеблетесь, говорить ли мне о нем.
После этого Луна запрокинула голову и принялась созерцать облака. Она знала, что люди неловко чувствуют себя, когда их намеренья раскрывают, и иногда пользовалась этим. К счастью, на нее никто не обижался — она же «полоумная» Лавгуд, что с нее взять. Облака выглядели сегодня очень жизнерадостно. Одно было похоже на слона с длинным хоботом, другое — на снитч. Из-за деревьев выплыл косматый Хагрид, вслед за ним — гигантский кальмар из Хогвартского озера. Когда последнее щупальце кальмара выползло из-за желтой листвы, профессор Снейп кашлянул и сказал:
— В общем и целом, вы правы, Лавгуд. Я предполагаю, что, чтобы доверять человеку, нужно что-то о нем знать, поэтому готов ответить на те вопросы, которые вас интересуют.
Луна едва сдержала смех — профессор остановился и сложил на груди руки с таким видом, что было ясно: рискни она задать ему слишком личный вопрос, и он просто использует третье Непростительное. Его брови почти сошлись к переносице, губы сжались в тонкую бескровную полоску, крылья носа чуть подрагивали. Точно так же вел себя тот портрет, который Луна нарисовала летом. Правда, она точно знала — портрет хмурится и сверкает глазами только когда на него кто-то смотрит, а в остальное время (девушка как-то случайно заметила) он задумчиво потирает подбородок указательным пальцем и даже иногда улыбается.
— Хорошо, сэр, — сказала она достаточно быстро, и задумалась: о чем же спросить?
В профессоре было много интересного и непонятного, но еще больше — простого, очевидного и грустного. Еще в школе на уроках зельеварения она решила, что Снейп весьма похож на героя Байроновской поэмы, а во время их занятий, чувствуя отголоски его эмоций, еще больше утвердилась в своем мнении. Эффектные жесты и слова, развевающаяся за спиной черная мантия, мрачные мысли, ядовитый язык и тяжелый характер позволили бы ему встать на одну доску с каким-нибудь Манфредом. И, в лучших традициях поэта-вампира, Снейп некогда очень сильно любил какую-то девушку, а потом потерял, и до сих пор оплакивает свою потерю, мучаясь, в добавление ко всему, еще и чувством вины.
Из непонятного были его прошлое и роль в войне, дружба с профессором Дамблдором, ненависть к Гарри и страстное подсознательное желание умереть. Но ни о чем из этого Луна не рискнула бы спросить сейчас, на прогулке в тихом лесу.
— Сэр, — наконец произнесла она, — а где вы научились легиллименции?
Она выбрала наиболее нейтральный вопрос, с одной стороны — достаточно личный и важный, а с другой — не бестактный. Судя по лицу Снейпа, выбор был верным, потому что жесткая складка между бровей разгладилась, лицо посветлело и вообще приобрело куда более дружелюбное выражение, чем минуту назад.
— Как вы, возможно, знаете, Лавгуд, в Британии ментальные науки не в почете. Однако еще во время моей учебы в школе литературу найти было можно. Так вышло, — он на мгновение нахмурился, но продолжил, — что на шестом курсе у меня появилось очень много свободного времени и очень больше желание поменьше думать о своих проблемах, и тогда я начал изучать окклюменцию. Сначала медитации, потом методы возведения барьеров и искажения мыслей и воспоминаний. Я занимался этим весь шестой курс и к концу года достиг неплохих результатов, о которых узнал… один мой друг. Он рассказал мне о легиллименции и показал самые простые техники. Сам он в ментальной магии был полным профаном, щиты — это максимум, на который его хватало, зато хорошо знал теорию. Я гостил у него месяц после шестого курса, отрабатывал приемы беспалочкового проникновения в сознание, а когда вернулся домой, начал тренироваться.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 70 из 127
