Лунные лилии

Я роняю окурок в траву:

— Там же холодно! Там никаких условий! Там крыша дырявая! Вы смеетесь надо мной?

— Ни капли, — серьезно отвечает Лавгуд, разыскивая оброненное мной. — Луна не любит зиму, в городе она мягче. А крыша… Крышу ведь починить можно.

— Ну уж нет, — я стискиваю пальцы на ручке дверцы. — В магазинчик я ее не отпущу. Если вы не против, и если Луна согласится, я мог бы предложить свое гостеприимство — дом у меня большой, места хватит всем, да и я с утра до вечера на работе, не буду ее смущать…

— Что вы, мистер Снейп, она совершенно не стесняется, — уверяет меня Ксенофилиус.

Когда Луна, утихомиренная и рассеянно-веселая, уже садится в машину, Молли Уизли критически оглядывает меня, поджимает губы и сует в руки пятилитровую кастрюлю. Ударивший в нос аромат заставляет меня внутренне разползтись лужицей.

— Согреешь, когда доедете, — хмуро говорит Молли, с тоской глядя на вертящуюся на своем кресле Луну. — Корми девочку только, и пусть без шапки не ходит.

Честное слово, не была бы Молли замужем (и таких вселенских габаритов), женился бы!

Всю дорогу Луна подпевает поставленным мной Битлз — чистый девичий голосок заставляет улыбаться, отчего встречные водители как-то странно косятся на меня и встревоженнно мигают фарами. У самого дома я с сожалением выключаю музыку и уже собираюсь открыть дверь, как мою руку перехватывают — Луна молча прижимается щекой к моему локтю и замирает так. Ну, точно котенок — и не шевельнешься, чтобы не спугнуть это глазастое чудо.

— Спасибо, что не оставил меня врачам, — тихо говорит Луна, но я чувствую, что сказать она хотела совершенно другое.

Мы долго сидим в машине — зачем, не знаю. Когда я уже собираюсь открывать дверь, мне под ноги кидается странное существо — грязное, оборванное, когда-то рыжее — теперь жизнерадостный цвет едва угадывается под толстым слоем грязи. Меня обхватывают за колени и тихонько скулят, сползая к самым стопам. Я застываю, как некогда застывала Луна — сейчас меня просто оторопь взяла. Что, черт возьми, я пропустил?

Луна реагирует быстрее — к моему удивлению. Она подхватывает рыдающую соперницу с земли, вырывает у меня ключи, сама открывает дверь, проходит в гостиную, усаживает Лили на диван…

— Согрей суп, Северус, — говорит мне Луна, прежде чем ласково обнять Лили.

Диссонанс увиденного рвет мне все шаблоны, так что я просто иду греть лапшу. Когда пятилитровая бадья, наконец, прогревается, а я, дубина, вспоминаю, что суп можно было и в маленькую кастрюльку перелить, Лили уже спит на диване, подобрав свои бесконечные ноги под себя и сжавшись в комок. Луна гладит ее по волосам, не обращая внимания на грязь и пыль.

— Что случилось-то? — шепотом спрашиваю я.

— Поспи, — Луна принимает у меня тарелку, — ты совсем не спал сегодня.

— А ты?

— Посижу с ней. Вдруг плохо станет.

В глазах Луны — море сострадания. Не понимаю я этих женщин! На ее месте я бы удавил соперницу подушкой, чтоб та не мучилась.

Утомленный вечерними событиями, я сплю до полудня, а когда просыпаюсь, дом встречает меня звенящей тишиной. В какой-то момент мне кажется, что ночью Луна, не желая мешать моему «счастью» с вернувшейся изменщицей, просто собрала вещи и ушла. А что — она может. И кто только воспитал в Луне это чувство ненужности, жертвенности? Неужели Майя Лавгуд тоже была такой? Тогда я могу понять, почему она, соприкоснувшись с людской грязью, не захотела оставаться в этом мире…

Нет, слава богу, Луна не наделала глупостей. Я вижу ее из окна: закутавшись в мою куртку — утро выдалось на редкость ветреным, — Луна, стоя на коленках, полет какую-то грядку. Или клумбу? Впрочем, кто знает, что у нее на уме, лишь бы не чувствовала себя ненужной, а то я опасался, что она будет лишний раз бояться дотронуться до чего-нибудь, или робко интересоваться, какую чашку или ложку может взять.

— Надо же, быстро ты меня забыл, — слышу я хриплый голос позади.

— А тебя было за что помнить?

Я даже оборачиваться не хочу. Просто противно на нее смотреть. Не могу.

— Раньше дышал на меня и не мог надышаться, — смеется Лили за спиной, как-то грустно смеется.

— Раньше было раньше.

Луна внизу отряхивает коленки и подходит к старой, кривой, давно засохшей груше. Она приносила мелкие, твердокаменные плоды, когда я был мальчишкой. В детстве я вообще практически все время проводил на спасительной груше — отец был злобен, силен, но слишком тяжел, чтобы забраться на дерево и по тонким сучьям добраться до меня.

— Помоги мне.

Я выдерживаю долгую паузу, пытаясь понять, что не так с голосом Лили. Он не требует, не умоляет. Так просят, когда заранее готовы к отказу и знают, что никакого шанса переубедить нет. Чтобы поставить мысленную галочку: «я пыталась».

— Что, Джеймс уже не помогает? — не могу я удержаться от шпильки.

— Да пошел он.

Еще безнадежнее, еще бесцветнее. А Луна внизу отлепилась от груши, опять к клумбе подошла, выбирает из рыхлой земли сорняки голыми руками. Наверняка замерзла, бедная…