Лунные лилии

Я все же оборачиваюсь. Лили сидит за моим письменным столом — слава богу, в кровать не полезла! Сложила руки, уронила голову. Волосы — грязные и спутавшиеся. Ничего не осталось от рыжего пламени, которое я когда-то любил. Пальцы сами тянутся — и замирают в сантиметре от колтунов.

— Потрогай, потрогай, — равнодушно разрешает Лили. — Соскучился по моим патлам?

Убираю руку за спину от греха подальше:

— Скучать по тебе? У меня есть более приятные занятия.

— Эта?

Брезгливо звучит, нехорошо. Пальцы сжимаются в кулак.

— Нашел, на кого променять, — фыркает Лили. — Она тебя хоть за ручку подержать осмеливается?

— Осмеливается, — огрызаюсь я.

Вот и чего я с ней разговоры разговариваю? Выкинуть бы из дома — из сердца уже выкинул, теперь осталось с глаз долой.

— Выкладывай, что случилось, и проваливай к своему хахалю, — нарочито грубо говорю я.

— Не к кому больше проваливать, — ровно говорит Лили и начинает свой страшный рассказ.

Когда я ушел, застав любовников в своей постели, они разругались: Джеймсу было невыгодно на своей шее тащить и Лили, и их общего ребенка, к тому же, он не хотел жениться — был обеспечен, молод и красив, он любил клубы и пьянки до утра, и друзей он выбирал себе таких же. Не для Джеймса Поттера были бессонные ночи, грязные подгузники и детские крики. Высказав все, что думает о проколовшейся подружке, Джеймс Поттер натянул штаны, надел очки и сгинул в ночи. Лили провела три дня под дверью его дома, стучала в окна, кричала, пинала дверь, плакала… Только не выдержавшие напора родители молодого отца сообщили ей — не слишком любезно, — что их дорогой сын отбыл в Вегас вместе со своими друзьями: богатым засранцем Блэком и похожим на жирного пасюка Петтигрю. Отбыл развлекаться.

Лили сунула мистеру и миссис Поттер под нос справку, где черным по белому было написано, что она беременна. Надо отдать должное будущим бабушке и деду: они не швырнули ей бумажку в лицо, не стали сомневаться, чье дитя носит гостья — слишком уж часто Джеймс водил эту дамочку в свою комнату. Лили была вручена крупная сумма наличными — на аборт, после чего двери захлопнулись, а при попытке добиться признания младенца стуком в дверь и угрозами, во двор был выслан дворецкий, крепкой рукой вытащивший Лили за забор.

Лили не стала делать аборт, вместо этого она на все деньги купила прописанную ей врачом сыворотку, достаточно дорогую и редкую — на остальные виды у будущей мамы открылась аллергия. Мэри Макдональд, у которой Лили прибежала просить шприц — денег не хватило, — чуть было не вызвала полицию, заподозрив подруженьку в наркомании, но все же после долгих уговоров шприц одолжила и даже сама сделала Лили укол — благо, руки откуда надо росли. Но приютить Лили у себя Макдональд отказалась — она недавно нашла себе парня, и пара сутками кувыркалась в постели, прерываясь только на еду и сон.

Лили снова оказалась на улице, без гроша денег, без крыши над головой. Домой ехать она боялась — у матери было больное сердце, и известие о похождениях «благовоспитанной» дочурки могло добить бедную миссис Эванс. Отец же просто перегнул бы ее через колено и выдрал ремнем так, чтобы деточка даже стояла с трудом. Нет, домой она не поехала, да и не было у родителей столько денег, чтобы спасти будущего ребенка Лили.

А ведь она хотела его, хотела это дитя до боли, до крика — проснулся древний инстинкт, дремавший глубоко внутри, развернулся тугой пружиной. Первого ребенка загубила, даже шанса не дала — нагулянный на дискотеке, от пьяного, обколотого парня — разве мог бы он родиться здоровым? Тащить же инвалида на себе Лили не хотела. А этого, этого… О, этого ребенка Лили хотела ТАК, что решилась явиться туда, где ее даже видеть не хотели — ко мне. Но меня дома не было, я как раз уехал с Луной за город, поэтому несколько дней Лили провела на моем пороге, не уходя ни в дождь, ни в ветер со своего добровольного поста. Действие сыворотки заканчивалось, денег не было. Начинало тошнить.

И вот, когда уже в голове было горячо и пусто от страха и боли, появился я — за ручку с Луной. Дальше Лили уже плохо помнила — кто-то завел ее в дом, усадил на мягкое и теплое, и все время гладил по голове, а ей было в это время стыдно, ужасно стыдно за предательство, за которое она сейчас расплачивалась так жестоко.