Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
111 мин, 11 сек 12559
От такой откровенной наглости я чуть не роняю ключ от кабинета.
— Позвольте поинтересоваться, вам-то это зачем?
— Лили все равно, с кем трахаться, а мне дети не нужны. жили же как-то год, и еще проживете. Может, потом на нее клюнет кто поглупее, хотя кому она нужна, с довеском-то? Да бросьте, вы сами все понимаете. Ну, по рукам?
Вместо ответа я выбрасываю вперед кулак с зажатым в ней ключом.
Когда меня скручивает прибежавший охранник, смазливым Поттера назвать сложно: разбитый нос и порванная ключом щека шарма не добавляют. Сам не знаю, почему я так сорвался, по старой памяти, наверное. И пусть Лили сейчас не моя, и больше моей не станет — она женщина. А женщины святы.
Под окнами института уже ждет полицейская машина. Сейчас в участок, протокол оформлять. Черт. Забыл телефон в кабинете. Придется позориться.
— Драко! — кричу я во все горло: у мальчишки должен быть факультатив у Синистры. — Малфой! Драко!
Слава богу, высовывается из окна, и я с неудовольствием замечаю рядом еще пять прилипших к стеклу носов.
— Чего? — жизнерадостно отзывается белобрысый мальчишка.
— Отцу позвони! — сопротивляясь полицаю, запихивающему меня в машину, кричу я. — Напомни про двадцатое августа! Он знает!
— Да лезь уже, — ворчит лейтенант.
Люциусу удается отбить меня у полиции только к вечеру. Он лично заявляется в обезьянник, чтобы удостовериться, что из меня никто не выбивал показания силой. Я с трудом поднимаюсь с жестких нар навстречу.
— Вы что с ним сделали? — взвивается друг, в ярости сверкая глазами. — Он же еле ходит!
— Люциус, успокойся, я просто устал и замерз.
В обезьяннике и правда очень холодно. Сейчас бы кипяточку, и спать, спать… Глаза сами закрываются.
— Тебя кололи чем-то? — не успокаивается Люциус. — Северус, реагируй, твою мать!
— Я устал, не жрал весь день и хочу в туалет! — рявкаю я. — Просто забери меня отсюда!
Стараясь не шататься, выскальзываю из клетушки, опираясь на стену.
— Я пришлю адвоката завтра, — хладнокровно бросает полицейским Люциус, помогая мне отлепиться от стены.
Усаживает в такси, сует в руки пирожок с яблоками и фляжку с чаем.
— Ты мой спаситель, — искренне говорю я с набитым ртом.
— Фотографии, — стиснув зубы, напоминает друг.
Мы заезжаем в банк, где я извлекаю на свет последний мой компромат на сиятельного друга: фото, на котором Люциус голый, в ошейнике с шипами, бесстыдно откляченной испещренной розовыми полосами задницей и совершенно шалыми глазами. Оглядываясь, Люциус рвет снимки и ломает пополам диск с видеозаписью. Ее я тоже видел — потом три дня не мог отойти. Сексуальный, как дьявол, похожий на волка в гон, мужчина вытворял с Люциусом, всегда гордым и холодным, как айсберг, такое, о чем я и помыслить не мог. Оказалось, мой прекрасный друг — мазохист, с отчаяния пошедший налево. Нежная и любящая жена уж точно не стала бы его так пороть.
— Ну, ты и сволочь, Северус, — без особой злости говорит Люциус, трясущимися руками извлекая сигареты. — Курить будешь? Да бери, бери, сейчас можно. Черт, откуда ты взял фотографии?
— Следить за цифровиком надо, — усмехаюсь я. — Мы, дети улицы, своей возможности не упустим. Ты так очаровательно стонал, что я не мог не припрятать запись.
— Кто еще знает про меня и Скабиора?
— Никто. Я же шантажировать тебя собирался, а не позорить.
— Гад ты, дорогой друг. Черт. Слава Богу, что никто не знает, а главное, чтобы Нарцисса не спалила.
— Боишься, что дорвется? — подкалываю я.
— Не дай Бог! — передергивается Люциус. — Чтоб и эта с катушек съехала? У меня и так ее сестричка на шее висит. И братец-остолоп.
— Так это ты подкармливаешь Блэка? — я ломаю сигарету. — Черт, забудь. Мне надо домой, девчонки мои, наверное, уже переругались, Лили же пять минут на месте спокойно усидеть не может.
— Не завидую я тебе, Северус, — Люциус последний раз затягивается и выбрасывает окурок. — Две бабы на одного тебя — не многовато? Вот так и становятся геями…
Домой я приезжаю совсем поздно. Уже темно, светится только одно окно — значит, Лили ушла. Я в самом страшном сне не представлю, чтобы Лили и Луна спокойно сидели в одной комнате — Луна-то тихая, а вот Лили только дай повод…
— Северус! — мне на шею кто-то кидается, едва не сбивая с ног. Луна плачет, стискивая меня все крепче: — Я испугалась, я так испугалась!
Целует мое помятое лицо, огромный, не раз поломанный нос, уставшие за день глаза, и вдруг касается губ. Пугается, отдергивается, но не отпускает. И я не отпускаю. И не отпущу.
— Северус…
Успокаивающе запускаю пятерню в распущенные светлые волосы, и тогда Луна смелеет — снова клюет меня в щеку, а потом, помедлив, касается губ. Уже нарочно.
Она засыпает на моей груди, счастливо вздыхая, а я разглядываю потолок, ругаю себя и отчаянно хочу курить.
— Ты же понимаешь, что если я оставлю тебя, мне голову снесут, — оправдывается мистер Муди, не поднимая ладони с еще не подписанного мной заявления.
— Позвольте поинтересоваться, вам-то это зачем?
— Лили все равно, с кем трахаться, а мне дети не нужны. жили же как-то год, и еще проживете. Может, потом на нее клюнет кто поглупее, хотя кому она нужна, с довеском-то? Да бросьте, вы сами все понимаете. Ну, по рукам?
Вместо ответа я выбрасываю вперед кулак с зажатым в ней ключом.
Когда меня скручивает прибежавший охранник, смазливым Поттера назвать сложно: разбитый нос и порванная ключом щека шарма не добавляют. Сам не знаю, почему я так сорвался, по старой памяти, наверное. И пусть Лили сейчас не моя, и больше моей не станет — она женщина. А женщины святы.
Под окнами института уже ждет полицейская машина. Сейчас в участок, протокол оформлять. Черт. Забыл телефон в кабинете. Придется позориться.
— Драко! — кричу я во все горло: у мальчишки должен быть факультатив у Синистры. — Малфой! Драко!
Слава богу, высовывается из окна, и я с неудовольствием замечаю рядом еще пять прилипших к стеклу носов.
— Чего? — жизнерадостно отзывается белобрысый мальчишка.
— Отцу позвони! — сопротивляясь полицаю, запихивающему меня в машину, кричу я. — Напомни про двадцатое августа! Он знает!
— Да лезь уже, — ворчит лейтенант.
Люциусу удается отбить меня у полиции только к вечеру. Он лично заявляется в обезьянник, чтобы удостовериться, что из меня никто не выбивал показания силой. Я с трудом поднимаюсь с жестких нар навстречу.
— Вы что с ним сделали? — взвивается друг, в ярости сверкая глазами. — Он же еле ходит!
— Люциус, успокойся, я просто устал и замерз.
В обезьяннике и правда очень холодно. Сейчас бы кипяточку, и спать, спать… Глаза сами закрываются.
— Тебя кололи чем-то? — не успокаивается Люциус. — Северус, реагируй, твою мать!
— Я устал, не жрал весь день и хочу в туалет! — рявкаю я. — Просто забери меня отсюда!
Стараясь не шататься, выскальзываю из клетушки, опираясь на стену.
— Я пришлю адвоката завтра, — хладнокровно бросает полицейским Люциус, помогая мне отлепиться от стены.
Усаживает в такси, сует в руки пирожок с яблоками и фляжку с чаем.
— Ты мой спаситель, — искренне говорю я с набитым ртом.
— Фотографии, — стиснув зубы, напоминает друг.
Мы заезжаем в банк, где я извлекаю на свет последний мой компромат на сиятельного друга: фото, на котором Люциус голый, в ошейнике с шипами, бесстыдно откляченной испещренной розовыми полосами задницей и совершенно шалыми глазами. Оглядываясь, Люциус рвет снимки и ломает пополам диск с видеозаписью. Ее я тоже видел — потом три дня не мог отойти. Сексуальный, как дьявол, похожий на волка в гон, мужчина вытворял с Люциусом, всегда гордым и холодным, как айсберг, такое, о чем я и помыслить не мог. Оказалось, мой прекрасный друг — мазохист, с отчаяния пошедший налево. Нежная и любящая жена уж точно не стала бы его так пороть.
— Ну, ты и сволочь, Северус, — без особой злости говорит Люциус, трясущимися руками извлекая сигареты. — Курить будешь? Да бери, бери, сейчас можно. Черт, откуда ты взял фотографии?
— Следить за цифровиком надо, — усмехаюсь я. — Мы, дети улицы, своей возможности не упустим. Ты так очаровательно стонал, что я не мог не припрятать запись.
— Кто еще знает про меня и Скабиора?
— Никто. Я же шантажировать тебя собирался, а не позорить.
— Гад ты, дорогой друг. Черт. Слава Богу, что никто не знает, а главное, чтобы Нарцисса не спалила.
— Боишься, что дорвется? — подкалываю я.
— Не дай Бог! — передергивается Люциус. — Чтоб и эта с катушек съехала? У меня и так ее сестричка на шее висит. И братец-остолоп.
— Так это ты подкармливаешь Блэка? — я ломаю сигарету. — Черт, забудь. Мне надо домой, девчонки мои, наверное, уже переругались, Лили же пять минут на месте спокойно усидеть не может.
— Не завидую я тебе, Северус, — Люциус последний раз затягивается и выбрасывает окурок. — Две бабы на одного тебя — не многовато? Вот так и становятся геями…
Домой я приезжаю совсем поздно. Уже темно, светится только одно окно — значит, Лили ушла. Я в самом страшном сне не представлю, чтобы Лили и Луна спокойно сидели в одной комнате — Луна-то тихая, а вот Лили только дай повод…
— Северус! — мне на шею кто-то кидается, едва не сбивая с ног. Луна плачет, стискивая меня все крепче: — Я испугалась, я так испугалась!
Целует мое помятое лицо, огромный, не раз поломанный нос, уставшие за день глаза, и вдруг касается губ. Пугается, отдергивается, но не отпускает. И я не отпускаю. И не отпущу.
— Северус…
Успокаивающе запускаю пятерню в распущенные светлые волосы, и тогда Луна смелеет — снова клюет меня в щеку, а потом, помедлив, касается губ. Уже нарочно.
Она засыпает на моей груди, счастливо вздыхая, а я разглядываю потолок, ругаю себя и отчаянно хочу курить.
— Ты же понимаешь, что если я оставлю тебя, мне голову снесут, — оправдывается мистер Муди, не поднимая ладони с еще не подписанного мной заявления.
Страница 25 из 30
