Лярва

Еще спустя пару месяцев Миша неожиданно пропал. Просто не вышел на работу, никого не предупредив. Миша был рассеянным, но никак не безответственным, работу любил и дорожил ею, мечтал однажды стать начальником отдела, поэтому отсутствие его сразу показалось всем подозрительным. Набрали номер его мобильного — «абонент находится вне зоны действия сети», позвонили домой — никто не берет трубку. А когда и на следующее утро он не вышел, было решено отправиться к нему и выяснить все на месте.

Миша жил на самой окраине Москвы — из окон виден лес и кольцевая дорога. Глухое место, гиблое. И сам дом был похож на декорацию постапокалиптического кино — потрескавшийся, даже заходить в подъезд страшно — кажется, что стены могут рухнуть от малейшего сквозняка. Возле подъезда на старенькой полусгнившей лавочке сидела местная баба яга, которая выглядела так, словно ей двести лет и сто пятьдесят последних она беспробудно пьет, — нос синий, глаза запавшие; несмотря на относительно теплый день, голова ее была обмотана толстенным шерстяным платком, от которого пахло плохо убранным хлевом.

— Стойте, вы к кому? — У нее неожиданно оказался хорошо поставленный бас — как будто она специально училась извергать звуки на устрашение толпе.

— Мы… К Васильевым, — промямлил кто то.

Почему то рядом с дворовой бабкой все они, успешные московские менеджеры, исколесившие весь мир, почувствовали себя нашкодившей школотой.

— Нету их, — объявила бабка.

— А вы соседка? Мы с Мишиной работы… Он два дня не появляется, вот мы и решили… — Так он помер! — почему то обрадовалась баба яга.

— Почти.

— Как, помер? Что случилось?! — Они обступили вредную старуху, которая даже не сочла нужным смотреть им в лицо.

— А то вы только заметили! — Она еще и достала из кармана шерстяного жилета пачку крепких папирос и закурила, выпуская вонючий дым прямо в лица обступивших ее мужчин.

— Хороши друзья… В такой то больнице он, это недалеко, две остановки на троллейбусе. Поезжайте — может, застанете еще. Мать его там найдете, она ночует в палате теперь.

— Да что с ним случилось то? Авария?

— Лярва к нему прицепилась, — будничным тоном ответила бабка.

— Все соки жизненные высосала. Я уж сколько лет живу, много этих тварей повидала, но такую цепкую — впервые. Я все мать его предупредить пыталась, а она только отмахивалась — отстань от сына моего, ты просто завидуешь. Ну и получила… — Бабка закашлялась и сложила грязные толстые пальцы в кукиш.

Больницу они нашли быстро. Миша находился в реанимационном отделении — к нему не пускали. Седой усталый врач сначала даже не пожелал разговаривать с ними — коллеги же, не родственники, — но получив несколько скомканных купюр, смягчился, снял очки, протер их краешком халата и покачал головой:

— Плох ваш товарищ… Диагноз поставить так и не смогли. По симптомам похоже на опухоль, но мы и в томограф его свозили, и анализ крови на Каширку в НИИ отправляли — нет никакой опухоли. Никогда такого не видел… Да вы с мамой его поговорите, она в холле сидит.

Мишина мать, Клавдия Ивановна, за эти два дня постарела словно лет на двадцать. Оно и неудивительно — и нервы, и отсутствие сна, и ела черт знает что — сникерсы из больничного автомата. На друзей сына она даже внимания не обратила — сидела с прямой спиной, прислонившись к стене, и пустым взглядом сверлила дверь реанимационного отделения. Как будто бы загипнотизировать пространство пыталась — чтобы дверь открылась, чтобы из нее вышел кто нибудь осведомленный и хоть что нибудь ей сказал. Подарил хоть какую то точку отсчета — чтобы можно было покинуть это безвременье и снова начать жить.

Женщину потрясли за плечо — но она не сразу вышла из транса, а когда наконец сумела сфокусировать взгляд на их лицах, даже обрадовалась, выпорхнула из больничного кресла, но тут же ноги ее подкосились от слабости, и она тяжело упала обратно, с обеих сторон поддерживаемая коллегами сына.

— Я подозревала… — ее голос зазвенел.

— Я ведь уже недели две подозревала… Нет бы мне раньше… Хотя он бы и слушать меня не стал — покорный ей был, как теленочек… — Да о чем вы говорите? О девушке его? Ариадне?

Клавдия Ивановна закрыла лицо ладонями, ее худенькие плечи несколько раз вздрогнули, это было похоже не на тихие рыдания, а на судорогу. Но ей удалось быстро взять себя в руки, и когда она вновь подняла лицо, на ее впалых бледных щеках даже не было слез — только глаза покраснели.