Лярва

— Мне же все говорили — и соседи, и родственники наши, что дело нечистое явно. С чего бы, мол, такой красивой и небедной девушке в Мишку влюбиться. А я как ослепла. Доказывала им, что она просто душу его разглядела, а душа у сына моего — красивая. А потом сложила все… Познакомились в баре каком то, любовь морковь с первого взгляда. Ну какая там душа… Наши то думали, что аферистка она. Только непонятно, чего хочет. Миша то — гол как сокол. Квартира на меня записана, дача — тоже. И только соседка с первого этажа, Галина, поняла все сразу. Отозвала меня в сторонку, прижала к стене и говорит: «Ты поосторожнее, я такие вещи сразу вижу, меня хрен проведешь. Твой сын не человека — нежить в дом привел. Лярву. Даже и не маскируется особо и скоро его совсем пожрет». Я и слушать не захотела — Галька то выпить большая мастерица, и всегда была. Мало ли что таким мерещится. Уйти хотела, а она схватила меня за рукав и не выпускает. «Послушай, — говорит, — а то скоро поздно будет. Гоните ее взашей, любого экзорциста зовите — хоть колдуна, хоть батюшку». Я еще подивилась, слова то она какие знает — экзорцист… Я то филолог по образованию, а она — не пойми вообще кто… А права в итоге оказалось. Вчера, когда Мишу увозили, я с ней столкнулась во дворе, и она так зыркнула — мурашки по коже. Я разговор тот сразу, конечно, вспомнила, говорю: «Галь, делать то теперь что?» А она так злобно смотрит и отвечает:«А нечего, Клава, теперь делать, раньше думать надо было… А теперь — не пускай ее в больницу, главное. Может, Мишка твой и очухается. Хотя вряд ли».

— Постойте… Но это же бред какой то!

— Вот и я думала, что бред, — вздохнула Клавдия Ивановна.

— Видела, что худеет Миша, что чувствует себя плохо. Раньше по вечерам мы сидели вместе с гостиной, он мне читал вслух. Я то вижу плохо, а ему было приятно мне помочь. А последние дни — из ванны еле до кровати доползал. Как живой труп, за стеночки держался. А я, дура, думала, что это из за диеты. Что он решил похудеть, чтобы девушке своей быть под стать. А она каждый день к нему приходила. Со мною сначала вежливая такая была, сироп и мед… А потом волком смотреть начала, здоровалась сквозь зубы. Поняла, что я ее подозреваю. Кстати, а зубы ее вы видели? Белые как немецкий унитаз и остренькие. Я тут потому и решила сидеть круглосуточно — чтобы она в палату не просочилась. А еще… Договорить женщина не успела — дверь в отделение распахнулась, и оттуда выбежала молоденькая медсестра в светло зеленом костюме и такого же цвета шапочке. Ее простое милое лицо разрумянилось от бега, и направилась она прямо к Клавдии Ивановне, которая привстала ей навстречу.

— Можете зайти к нему! Идемте! Только бахилы вон там возьмите, и халаты. Да идемте же скорее!

И на секунду лицо Клавдии Ивановны осветила радость, которая тут же померкла, — ведь понятно же, в каких случаях родственникам разрешают зайти в реанимационную палату, да еще и торопят так. И на друзей Мишиных никто внимания не обратил — они тоже надели бахилы и халаты и последовали за Клавдией Ивановной.

Из палаты, куда привела их медсестра, доносился пульсирующий писк — на мониторах аппарата, подсоединенного к Мише, плясали кривые линии, и по лицам находившихся в комнате медиков становилось ясно, что это данс макабр.

Вошедшие не сразу заметили девушку, что сидела на краешке кровати умирающего. Вернее, приняли ее за кого то из персонала — ведь на ней был зеленый медицинский халат и такая же шапочка, как у медсестры. И только когда она обернулась, Клавдия Ивановна сделала широкий шаг назад и едва не рухнула на руки одного из коллег сына. Это была Ариадна, и в тот день она казалась еще более красивой, чем обычно. Более красивой, чем всем им запомнилось, — тогда, в баре, девушка показалась им миловидной, а сейчас она излучала потустороннюю, величественную красоту — какой славились одалиски из «Тысячи и одной ночи» или актрисы«старого» Голливуда.

— Но как же… Как ты сюда… — прошептала Клавдия Ивановна, но ее перебил сначала писк монитора, который теперь стал непрерывным, а потом и голос врача: «Время смерти такое то и такое то… Мне очень жаль».

И дальше была суматоха, которая обычно окружает внезапную смерть, и Клавдия Ивановна все таки потеряла сознание, ей сделали какой то укол, потом санитар из морга привез пустую каталку, и все отметили, что мертвый Миша был совсем не похож на себя живого: какой то маленький он стал, усохший как мумия — молодой старик, даже личико скукожилось, даже кисти рук стали совсем совсем узкими.

Ариадны же, когда о ней наконец вспомнили, в палате не обнаружилось — а как она ухитрилась выскользнуть, никто не помнил. Коллеги покойного пытались расспросить медсестру, но она так и не поняла ничего — что за девушка, какая девушка? — да у нее было круглосуточное дежурство, и она поклясться может, что никаких светловолосых девушек в палату к такому тяжелому больному не пускала.

Мишу похоронили, Клавдия Ивановна тоже не задержалась на этом свете — в мире, лишенном сына, она чувствовала себя пленницей.