ЛЮДАеды

Слуховая память давно убитого медведя отреагировала на слова «охотники», «шкура», «шуба», «Маша» и волосяной покров чучела вздыбился. Возможно, вставшие дыбом волосы зверя отреагировали вовсе не на слова пьяного мастера по дереву, а на сквозняк, возникший от открывшейся входной двери. Но причиной вздыбившихся седых волос Степана стал именно появившийся в дверях Герасим.

Красное, красивое платье Людмилы, напяленное шофёром на себя, пришлось ему как раз по размеру и хорошо «сидело» на его женственной фигуре. Губы были ярко накрашены помадой такого же, как и платье, цветом. Волосатые ноги скрывали плотные чёрные колготы, а широкие плечи и мощные руки были спрятаны под короткой шубкой из чернобурки. Голову прикрывал пуховый оренбургский платок, завязанный излюбленным способом Люды.

— А вот и я! Скучал, поди, без меня? – кокетливо спросил Герасим, подражая тоненькому голоску Людмилы, у открывшего от удивления рот Степана, и медленно покружился.

— Людка?! – удивлённо прохрипел плотник, пытаясь навести резкость на расплывшемся объекте былой страсти.

— Да, это я! – начал подыгрывать, переодетый в Люду, шофёр, продолжающему пребывать в сильном шоке собутыльнику, при этом, шутливо виляя перед ним задницей. – Согласись, что моя попа ничуть не хуже той, которую ты лапал?

Налитые кровью и водкой глаза Степана обезумели от счастья и, приведя другие органы чувств в возбуждённое состояние, отключили мозг.

Соскочив со своего места, обезумевший плотник схватил, с трудом стоявшего на ногах, Герасима и, неистово швырнув псевдо-Люду на стол, животом вниз, шустро задрал вверх подол красного платья. От столь бурной возни на столе попадавшие свечи погасли, и воцарился интимный полумрак. Понимая своим пьяным умом, что его «научный» эксперимент с переодеванием зашёл слишком далеко и может закончиться для него плохо, Герасим попытался прекратить маскарад, но резкая рваная боль сзади отключила его сознание.

Очнулся Герасим лёжа на полу, лишь только утром, когда вставшее солнышко осветило комнату охотничьей избушки. Его тело трясло от холода и похмелья. Голова «раскалывалась». Но больше всего болела его несчастная растерзанная жопа. По запёкшимся пятнам крови на платье и следам спермы на ляжках шофёр понял, что лишился «девственности» и, стиснув зубы от физической и душевной боли, попытался встать на ноги. Жгучая, щипающая боль в заднице и трясущиеся коленки мешали Герасиму подняться, но бешеное желание поквитаться с обидчиком, было сильнее боли. Опираясь на непострадавшие от насилия руки, и ящик с водкой, шофёр, кряхтя, медленно привстал с пола и осмотрелся по сторонам. Степан сидел за столом и, уткнувшись в сложенные перед собой руки, крепко спал.

Сначала Герасим хотел связать сонного предателя и отплатить ему той же монетой, но общее физическое состояние и сильное душевное отвращение не позволяли его, вяло болтающемуся между ног, «орудию возмездия» прийти в боевую готовность. Кем он только не представлял спящего плотника, чтобы возбудиться и осуществить месть: и спящей царевной, и первой учительницей (проверяющей за школьным столом тетрадки), но всё было тщетно. Этот пьяный, вонючий ублюдок, с расстёгнутой ширинкой и опущенной на стол головой, больше напоминал приговорённого к смерти насильника, сложившего голову на эшафот. В связи с чем, у Герасима возникло только одно желание:«КАЗНИТЬ КОЗЛА».

Подкравшись на цыпочках к печке, Степан взял в руки острый топор, вернулся к столу и, прицелившись, с размаху рубанул плотника по шее, что было сил. Тело Степана вздрогнуло, руки (как плети) свесились вниз, седая башка откатилась к центру стола, а из туловища хлынул фонтан крови.

Отбросив в сторону топор, Герасим налил из забрызганной кровью бутылки в стакан водку и, прошипев: «Людке, привет!», залпом выпил его до дна.

В течение нескольких минут, «гомосек» поневоле и«дровосек» по собственному желанию, молча смотрел на обезглавленное тело собутыльника и мучительно старался понять, какой жизненный путь ему теперь выбрать? Путь грубого и беспощадного каннибала или путь нежного и любвеобильного гомика? Убивать людей или любить? Питаться ими или еб***ся с ними? Остаться жить с волками в лесу и по-волчьи выть или уехать в Сан-Франциско и ходить с геями на парады? Но неопрятный, неаппетитный, скукоженный труп Степана абсолютно не вызывал во рту водителя слюноотделения и не манил в мир каннибализма. Да и лютая ненависть ко всем мужикам, после случившегося, отбивала всё желание подпускать к себе за спину этих грубых, похотливых «животных».

В итоге, Герасим выбрал ни то, ни другое.

Он распотрошил чучело, стоявшее возле дверей, напялил на себя медвежью шкуру и, прячась в ней от стыда, ушёл от злых, надоедливых и недоеденных людей в тайгу, в честный и справедливый мир диких животных.