Немецкая археологическая группа в Риме находит внутри колонны живое существо, они и не подозревали, что обнаружили древнеримского бога. Не будите лихо, пока оно тихо.
8 мин, 12 сек 28
Дневник археолога Фридриха Шрёдера.
Найден и изъят в 1972 году в его доме в Гейдельберге.
I.
В октябре 1938 года меня пригласили в совместную германо-итальянскую археологическую экспедицию. Я счел это честью. Раскопки велись на окраине Рима, возле развалин, которые даже древние римляне почитали старыми.
Первые дни не сулили ничего необычного. Черепки амфор, обломки мрамора, кусок мозаики с выщербленным лицом какого-то полубога.
А потом лопаты рабочих ударили о камень, который не должен был там находиться.
Колонна. Обычная римская колонна, если не считать одного: её поверхность не была гладкой. Под слоем вековой пыли проступал рельеф. Человеческая фигура. Не высеченная, а словно кто-то поместил живое тело внутрь мрамора, и камень затвердел, облегая каждый изгиб.
Витторио, мой итальянский коллега, заметил, что римляне порой украшали колонны статуями.
Я ничего не ответил. Я смотрел на лицо. Оно смотрело в ответ — и в этом было нечто невыносимое.
II.
Колонну извлекли целиком, подняв кранами. Подъем слегка повредил её, и тогда стало ясно: это не изваяние.
Под мраморной корой обнаружилось тело. Оно сохраняло мягкость и явно подавало признаки жизни.
— Она тёплая, — выдохнул рабочий, коснувшись кожи, и отдёрнул руку, словно обжёгся.
Солдаты из научного сопровождения оцепили раскоп быстрее, чем я успел осознать происходящее. Час спустя здесь уже кишела военная форма, а колонну грузили в крытый грузовик. Мне, единственному немцу среди археологов, приказали ехать с ней.
Тогда я ещё не знал, что этот приказ станет приговором.
III.
Колонну доставили в закрытый исследовательский центр — глухое место без названия, где-то в недрах Рейха.
Там нас уже ждали. Учёные в белых халатах, военные с цепкими глазами.
Находку окрестили «биологическим феноменом», будто речь шла о новом виде бактерий.
Эксперименты начались сразу. Дни сливались в однообразную череду измерений, проб, анализов. Им потребовалось несколько суток, чтобы понять: существо не мертво. Оно спит — тем странным, почти ненатуральным сном, который называется анабиозом.
Первым проблеском жизни стала реакция на ультрафиолет. Слабый, едва заметный отклик — словно спящий почувствовал свет сквозь веки.
Они увеличили мощность, и тогда это случилось — Он открыл глаза.
Я стоял у смотрового стекла и видел, как зрачки фокусируются, как взгляд обретает осмысленность, как на губах проступает тень того, что позднее я научился распознавать как усмешку.
IV.
Его назвали Хеймдаллем. Учёные питали слабость к громким именам из древних саг.
Он был почти человеком. Те же пропорции, те же черты — только слишком правильные, слишком симметричные, словно природа ошиблась в своей щедрости.
Первые дни он только смотрел. Изучал нас так же пристально, как мы изучали его.
На третий день он произнёс имя: Гельмут Вессель. Это был генерал, который курировал проект. На четвёртый он уже говорил по-немецки, причём чисто, без акцента, как лингвист, впитавший язык из учебников. Тогда и стало понятно, что ему присущ гиперслух — в его вакууме просто неоткуда начерпаться этих слов, кроме как от персонала.
Я был среди немногих, кто пытался общаться с ним без подобострастия. Может быть, потому, что страх во мне уже перерос в нечто иное.
Однажды я спросил:
— Кто ты?
Пауза затянулась. Он смотрел сквозь меня — туда, где за стеклом копошились лаборанты.
— Низшему существу не положено обо мне знать, наконец ответил он.
Тишина в лаборатории стала осязаемой. Я слышал, как колотится сердце у меня в груди.
V.
Способности открывались не сразу — они словно проявлялись по мере того, как он набирался сил.
Предоставленный ему MP38 он разобрал и собрал за несколько секунд, даже не глядя на детали. Пальцы двигались с неестественной, почти механической точностью.
Однажды он продемонстрировал иное. Вытянул руку — и та потекла. Плоть стала пластичной, как разогретый воск, изгибаясь под углами, невозможными для человеческой анатомии. А затем вернулась в прежнюю форму, будто ничего и не было.
Но настоящий ужас пришёл позже.
Во время очередного теста охранник у входа вдруг замер. Поднял пистолет. Выстрелил себе в висок. А из его тела, из того, что от него осталось, вышел Хеймдалль.
Он отряхнул халат, словно стряхивая пыль.
— Вы и впрямь думали, что ваши примитивные технологии способны меня удержать? Какая жалость. Человечество, похоже, не слишком продвинулось, если до сих пор пользуется столь жалким оружием.
VI.
Учёные потребовали немедленной ликвидации. Но они опоздали.
Я был в соседней комнате, когда началась стрельба. Сначала один выстрел — резкий, как хлопок бича.
Найден и изъят в 1972 году в его доме в Гейдельберге.
I.
В октябре 1938 года меня пригласили в совместную германо-итальянскую археологическую экспедицию. Я счел это честью. Раскопки велись на окраине Рима, возле развалин, которые даже древние римляне почитали старыми.
Первые дни не сулили ничего необычного. Черепки амфор, обломки мрамора, кусок мозаики с выщербленным лицом какого-то полубога.
А потом лопаты рабочих ударили о камень, который не должен был там находиться.
Колонна. Обычная римская колонна, если не считать одного: её поверхность не была гладкой. Под слоем вековой пыли проступал рельеф. Человеческая фигура. Не высеченная, а словно кто-то поместил живое тело внутрь мрамора, и камень затвердел, облегая каждый изгиб.
Витторио, мой итальянский коллега, заметил, что римляне порой украшали колонны статуями.
Я ничего не ответил. Я смотрел на лицо. Оно смотрело в ответ — и в этом было нечто невыносимое.
II.
Колонну извлекли целиком, подняв кранами. Подъем слегка повредил её, и тогда стало ясно: это не изваяние.
Под мраморной корой обнаружилось тело. Оно сохраняло мягкость и явно подавало признаки жизни.
— Она тёплая, — выдохнул рабочий, коснувшись кожи, и отдёрнул руку, словно обжёгся.
Солдаты из научного сопровождения оцепили раскоп быстрее, чем я успел осознать происходящее. Час спустя здесь уже кишела военная форма, а колонну грузили в крытый грузовик. Мне, единственному немцу среди археологов, приказали ехать с ней.
Тогда я ещё не знал, что этот приказ станет приговором.
III.
Колонну доставили в закрытый исследовательский центр — глухое место без названия, где-то в недрах Рейха.
Там нас уже ждали. Учёные в белых халатах, военные с цепкими глазами.
Находку окрестили «биологическим феноменом», будто речь шла о новом виде бактерий.
Эксперименты начались сразу. Дни сливались в однообразную череду измерений, проб, анализов. Им потребовалось несколько суток, чтобы понять: существо не мертво. Оно спит — тем странным, почти ненатуральным сном, который называется анабиозом.
Первым проблеском жизни стала реакция на ультрафиолет. Слабый, едва заметный отклик — словно спящий почувствовал свет сквозь веки.
Они увеличили мощность, и тогда это случилось — Он открыл глаза.
Я стоял у смотрового стекла и видел, как зрачки фокусируются, как взгляд обретает осмысленность, как на губах проступает тень того, что позднее я научился распознавать как усмешку.
IV.
Его назвали Хеймдаллем. Учёные питали слабость к громким именам из древних саг.
Он был почти человеком. Те же пропорции, те же черты — только слишком правильные, слишком симметричные, словно природа ошиблась в своей щедрости.
Первые дни он только смотрел. Изучал нас так же пристально, как мы изучали его.
На третий день он произнёс имя: Гельмут Вессель. Это был генерал, который курировал проект. На четвёртый он уже говорил по-немецки, причём чисто, без акцента, как лингвист, впитавший язык из учебников. Тогда и стало понятно, что ему присущ гиперслух — в его вакууме просто неоткуда начерпаться этих слов, кроме как от персонала.
Я был среди немногих, кто пытался общаться с ним без подобострастия. Может быть, потому, что страх во мне уже перерос в нечто иное.
Однажды я спросил:
— Кто ты?
Пауза затянулась. Он смотрел сквозь меня — туда, где за стеклом копошились лаборанты.
— Низшему существу не положено обо мне знать, наконец ответил он.
Тишина в лаборатории стала осязаемой. Я слышал, как колотится сердце у меня в груди.
V.
Способности открывались не сразу — они словно проявлялись по мере того, как он набирался сил.
Предоставленный ему MP38 он разобрал и собрал за несколько секунд, даже не глядя на детали. Пальцы двигались с неестественной, почти механической точностью.
Однажды он продемонстрировал иное. Вытянул руку — и та потекла. Плоть стала пластичной, как разогретый воск, изгибаясь под углами, невозможными для человеческой анатомии. А затем вернулась в прежнюю форму, будто ничего и не было.
Но настоящий ужас пришёл позже.
Во время очередного теста охранник у входа вдруг замер. Поднял пистолет. Выстрелил себе в висок. А из его тела, из того, что от него осталось, вышел Хеймдалль.
Он отряхнул халат, словно стряхивая пыль.
— Вы и впрямь думали, что ваши примитивные технологии способны меня удержать? Какая жалость. Человечество, похоже, не слишком продвинулось, если до сих пор пользуется столь жалким оружием.
VI.
Учёные потребовали немедленной ликвидации. Но они опоздали.
Я был в соседней комнате, когда началась стрельба. Сначала один выстрел — резкий, как хлопок бича.
Страница 1 из 3
