Немецкая археологическая группа в Риме находит внутри колонны живое существо, они и не подозревали, что обнаружили древнеримского бога. Не будите лихо, пока оно тихо.
8 мин, 12 сек 32
Потом второй. Потом крики.
Я выглянул в коридор.
Охранник расстреливал своих. Лицо его было пустым — ни злобы, ни страха, ни осознания. Просто инструмент.
Секунда — и он уже навёл ствол на себя.
Дальнейшее разворачивалось в каком-то безумном, ускоренном ритме. Люди стреляли друг в друга. Кто-то ломал себе шеи, кто-то падал замертво без единого звука. В воздухе пахло озоном и железом крови.
Когда всё стихло, в лаборатории осталось двадцать три трупа.
Хеймдалль стоял в центре, не задетый ни пулей, ни осколком.
VII.
Он нашёл меня взглядом.
— Ты не боишься, хвалю.
— Сказал он.
Но я боялся. Каждая клетка моего тела кричала от ужаса. Но я понимал: паника — это смерть. Самая быстрая из всех, какие мне сейчас грозили.
— Нет, — ответил я.
Он приблизился. Я почувствовал холод, исходящий от его кожи.
— Это ты открыл колонну?
— Да.
— Хорошо.
— Почему?
Он поднял глаза к потолку — туда, где горели лампы дневного света.
— Мы готовы проснуться.
Я выдавил из себя:
— Кто вы?
И он ответил — спокойно, почти равнодушно:
— Мы были хозяевами этой земли.
VIII.
Он говорил мало, но каждое его слово врезалось в память, как клеймо.
Их раса обитала под землёй. Они питались людьми. Греки и римляне, встречая их, принимали за богов — потому что страх перед высшим существом всегда порождает поклонение.
— Но вы не боги, — сказал я.
Он усмехнулся.
— Нет. Мы хищники.
— И почему вы спали?
Он пожал плечами — жест, который выглядел почти человеческим.
— Иногда добыча становится слишком опасной.
IX.
Перед уходом я задал ему последние вопросы.
— Сколько вас?
— Поверь, достаточно.
— Ты сильный среди своих?
— Есть и сильнее. Взять того же Юпитера. И запомни: не Хеймдалль меня звать, а Аквилон.
Он посмотрел на меня — в последний раз.
— Прощай, Фридрих. Когда мы проснёмся… будет охота.
Затем он шагнул к вентиляционной шахте. Я ожидал, что он разберёт решётку или разломает её с нечеловеческой силой.
Но он просто… вошёл в неё. Тело его стало жидким, текучим, просочившись сквозь стальные прутья, как вода сквозь песок.
И исчез.
X.1942.
Я надеялся, что всё кончено, и что Хеймдалль ушёл в землю и больше никогда не даст о себе знать.
Но началась война.
И вместе с ней пришли слухи, от которых стыла кровь.
Целые патрули исчезали в прифронтовой полосе. Потом их находили — обескровленные, высушенные, иногда превратившиеся в груды костей, обтянутых формой.
Командование твердило о диверсиях. О новом оружии противника.
Я знал правду.
XI.
Осознание пришло не сразу. А когда пришло — меня замутило.
Они охотились не на города, не на укрепления, и даже не на стратегические объекты.
Они охотились на армии.
Фронт давал им всё: тысячи людей, хаос, безнаказанность. Смерть там была обычным делом, и никто не стал бы расследовать лишний труп. Они могли питаться неделями, месяцами — и никто бы не заподозрил ничего, кроме жестокости войны.
XII.
В 1943 году меня осенило.
Хеймдалль был слаб, и всё, что мы принимали за чудо — жидкая плоть, чтение мыслей, управление сознанием, — было для его вида примитивными, почти рудиментарными способностями.
Если он был слабым… То что могут сильные?
Я не смел додумать эту мысль до конца. Но она жила во мне, разрасталась, как опухоль.
XIII.1944.
Странные смерти прекратились так же внезапно, как начались.
Долгое время я не понимал причины, но потом до меня дошло.
Война обрела новые масштабы. Прожекторы, осветительные ракеты, огнемёты. Свет стал повсюду. Слишком много света.
Они ушли обратно.
Я понял их природу в тот миг. Они — нечто вроде вампиров, только хуже. Вампиры боятся света и креста. Эти же боялись только одного: когда добыча переставала быть слепой.
XIV.
После войны археологи продолжили раскопки.
В некоторых древних колоннах снова проступили фигуры. Словно камень, повинуясь неведомой воле, сомкнулся вокруг спящих тел.
Они вернулись в анабиоз.
Но я знал: они не ушли. Они просто затаились.
XV. Последняя запись.
Мне семьдесят два. Я пишу эти строки в Гейдельберге, в доме, который давно стал моей тюрьмой. Я боюсь выходить на свет. Я боюсь темноты. Я боюсь того, что однажды ночью увижу в углу комнаты знакомое лицо с слишком правильными чертами.
Я знаю правду, которую никто не хочет слышать.
Мы не победили их.
Я выглянул в коридор.
Охранник расстреливал своих. Лицо его было пустым — ни злобы, ни страха, ни осознания. Просто инструмент.
Секунда — и он уже навёл ствол на себя.
Дальнейшее разворачивалось в каком-то безумном, ускоренном ритме. Люди стреляли друг в друга. Кто-то ломал себе шеи, кто-то падал замертво без единого звука. В воздухе пахло озоном и железом крови.
Когда всё стихло, в лаборатории осталось двадцать три трупа.
Хеймдалль стоял в центре, не задетый ни пулей, ни осколком.
VII.
Он нашёл меня взглядом.
— Ты не боишься, хвалю.
— Сказал он.
Но я боялся. Каждая клетка моего тела кричала от ужаса. Но я понимал: паника — это смерть. Самая быстрая из всех, какие мне сейчас грозили.
— Нет, — ответил я.
Он приблизился. Я почувствовал холод, исходящий от его кожи.
— Это ты открыл колонну?
— Да.
— Хорошо.
— Почему?
Он поднял глаза к потолку — туда, где горели лампы дневного света.
— Мы готовы проснуться.
Я выдавил из себя:
— Кто вы?
И он ответил — спокойно, почти равнодушно:
— Мы были хозяевами этой земли.
VIII.
Он говорил мало, но каждое его слово врезалось в память, как клеймо.
Их раса обитала под землёй. Они питались людьми. Греки и римляне, встречая их, принимали за богов — потому что страх перед высшим существом всегда порождает поклонение.
— Но вы не боги, — сказал я.
Он усмехнулся.
— Нет. Мы хищники.
— И почему вы спали?
Он пожал плечами — жест, который выглядел почти человеческим.
— Иногда добыча становится слишком опасной.
IX.
Перед уходом я задал ему последние вопросы.
— Сколько вас?
— Поверь, достаточно.
— Ты сильный среди своих?
— Есть и сильнее. Взять того же Юпитера. И запомни: не Хеймдалль меня звать, а Аквилон.
Он посмотрел на меня — в последний раз.
— Прощай, Фридрих. Когда мы проснёмся… будет охота.
Затем он шагнул к вентиляционной шахте. Я ожидал, что он разберёт решётку или разломает её с нечеловеческой силой.
Но он просто… вошёл в неё. Тело его стало жидким, текучим, просочившись сквозь стальные прутья, как вода сквозь песок.
И исчез.
X.1942.
Я надеялся, что всё кончено, и что Хеймдалль ушёл в землю и больше никогда не даст о себе знать.
Но началась война.
И вместе с ней пришли слухи, от которых стыла кровь.
Целые патрули исчезали в прифронтовой полосе. Потом их находили — обескровленные, высушенные, иногда превратившиеся в груды костей, обтянутых формой.
Командование твердило о диверсиях. О новом оружии противника.
Я знал правду.
XI.
Осознание пришло не сразу. А когда пришло — меня замутило.
Они охотились не на города, не на укрепления, и даже не на стратегические объекты.
Они охотились на армии.
Фронт давал им всё: тысячи людей, хаос, безнаказанность. Смерть там была обычным делом, и никто не стал бы расследовать лишний труп. Они могли питаться неделями, месяцами — и никто бы не заподозрил ничего, кроме жестокости войны.
XII.
В 1943 году меня осенило.
Хеймдалль был слаб, и всё, что мы принимали за чудо — жидкая плоть, чтение мыслей, управление сознанием, — было для его вида примитивными, почти рудиментарными способностями.
Если он был слабым… То что могут сильные?
Я не смел додумать эту мысль до конца. Но она жила во мне, разрасталась, как опухоль.
XIII.1944.
Странные смерти прекратились так же внезапно, как начались.
Долгое время я не понимал причины, но потом до меня дошло.
Война обрела новые масштабы. Прожекторы, осветительные ракеты, огнемёты. Свет стал повсюду. Слишком много света.
Они ушли обратно.
Я понял их природу в тот миг. Они — нечто вроде вампиров, только хуже. Вампиры боятся света и креста. Эти же боялись только одного: когда добыча переставала быть слепой.
XIV.
После войны археологи продолжили раскопки.
В некоторых древних колоннах снова проступили фигуры. Словно камень, повинуясь неведомой воле, сомкнулся вокруг спящих тел.
Они вернулись в анабиоз.
Но я знал: они не ушли. Они просто затаились.
XV. Последняя запись.
Мне семьдесят два. Я пишу эти строки в Гейдельберге, в доме, который давно стал моей тюрьмой. Я боюсь выходить на свет. Я боюсь темноты. Я боюсь того, что однажды ночью увижу в углу комнаты знакомое лицо с слишком правильными чертами.
Я знаю правду, которую никто не хочет слышать.
Мы не победили их.
Страница 2 из 3
