Первомай, проведенный цирком в окрестностях уездного Н-ска, принес барыши, невиданные даже для 1926-го со всей его астрономией легальных доходов, со всей его агонизирующей нэпмановской суетой, блеском и шиком. Завтрашняя «маевка» обещала дать еще больше.
26 мин, 2 сек 6588
— Из-за Паськи что ли, да?
— Она-то тут причем?
— Сказывали, он клинья к ней подбивает?
— Не городи огород, дружище.
— А я что? Люди говорят. Он чертяка видный такой. А она девка ладная, в самом соку…
— По роже не хо? Абориген хренов.
Нигредо обиженно сморщился. Заголосил, надсаживаясь:
— ДЛЯ ВАС ЧУДЕСА ДРЕССУРЫ — МЕДВЕДКИ! ТРУДЯЩИМСЯ — ВОЛЯ! БУРЖУАЗИЮ — В КЛЕТКИ!
Альбино сплюнул тягучей слюной и подхватил:
— ПРОЛЕТАРИАТ ПОЕТ, БУРЖУИН ДРИСТАЕТ! ПОГЛЯДИ, КАК ГАЙКИ И ОГОНЬ ГЛОТАЮТ!
— А чего ты вчера там про эту-то говорил… ну как ее… матикору?
— Я, чтоль, помню? — соврал Алибино.
— Ишь, запистонился шампанью-то! Я-то тебя вчерась послушал, было подумал, опять взялся чудищ Ваське мастерить? А говорил, мол не буду, мол зарекся…
— Не твоего ума забота, уголек!
— Ишь ты какой, футы-нуты, пижмы-гнуты.
— Да не злись! Башка трещит просто.
— А вон Елисант идет! У него пива спроси, авось даст. У него-то завсегда есть, знаем мы их, носатых…
— Уж кто б говорил, губа-пельмень.
К арке подошел Елисант Гогоберидзе. В лаковом цилиндре, в лайковых перчатках, в бархатном пиджаке без единой пылинки. Дернул усом, повел орлиным носом, сверкнул черным глазом:
— Мосик, дарагой! Разговор к тэбе на тыщу рыблэй!
— Не видишь чтоль? Работаю!
— Ну не сердис, дарагой, чито ты. Минутку всэго. Заодно позавтракаэшь. Завтрак-то просэпал.
— Чего пристал к человеку? — вклинился Нигредо. — Мы люди рабочие. За Мосиком тут и так Вася рыскает, что мильцанер за совбуром.
Елисант оскалился, поднял руки в успокаивающем жесте:
— За Васю нэ перэживай! Все на мэня валы!
— Ну, смотри, Елисант, напарника отбираешь, одному тут орать… С тебя бутылка!
— Считай твая. Ну, Мосик, дарагой… идем?
Внутренний интерьер Елисантова вагончика напоминал иллюстрацию к восточной сказке. Шкуры тигриные и медвежьи, ковры персидские, поверх них кинжалы, в углу кальян.
— Садыс, садыс, дарагой. Вот пиво, свежее разливное. Из города подвезлы толко-толко. Вот вино, киндзмараули, слюшай, нэктар… чего тебе налить?
Альбино попросил пива. Хорошенько глотнул из стакана, прикрыл глаза, откинулся на спинку стула. Стало значительно получше.
В двери вагончика деликатно постучали.
— О! — Елисант выставил длинный волосатый палец. — Вот и мой чэловек пришел.
На пороге стоял пузатый румяный типчик в ливрее и фуражке метрдотеля. В руках у него были вместительная корзина и термос.
— Все прынес, как просыл?
— Принес, все как просили, товарищ Гогоберидзе.
— Ну, маладец, дорогой. Спасибо тебэ, тэпер ступай.
Метрдотель, не заикнувшись о чаевых, чинно кивнул и удалился.
Гогоберидзе, в ответ на вопросительный взгляд Альбино, лишь загадочно улыбнулся, сверкнув золотым зубом.
Принялся вынимать из корзины и расставлять по стулу судки и тарелки. Приоткрывая крышки, из-под которых вырывался ароматный пар, восхищенно вздыхал и цыкал зубом:
— Пасматры, красота какой! Утка по-французски, сыр камамбэр, сыр эмменталь, омар, апелсыны, семга! Кюшай, дарагой, кюшай!
Дождавшись, когда Альбино утолит первый голод и осушит до дна первый стакан вина, Елисант приступил:
— Нэ просто так тэбя позвал, догадался, да?
— Еще бы.
— Знаэш о чем спрасит хочу?
— Понятия не имею.
Елисант стал загибать длинные пальцы.
— Медвэдки ест, да? Слон ест, Дамбо красавэц какой, а! Жаль, алкоголэк… Тыгры ест, да?…
Альбино вежливо кивал, соглашаясь, потянулся за стаканом.
— Мантыкора… Такой нэт!
Альбино вздрогнул, не донеся стакана до губ.
— Мантыкора, дарагой, нэт! Мантыкора, слюшай… и не видэл никогда, думал фантастэка, пэрежыток мистыкы, прэдставлаеш?!
Альбино нахмурил белесые брови.
— Ты вчера Васэ как гаварыл? Жывая мантикора ест! Под самый нос ест. Нет, Ты не спешы отнекиватса, дорогой! Я знаю, ты мастэр! У тэбя руки — золото. Тебэ картыны пэсат. Тебэ скулптура дэлат. Бюст делат! А ты ходыш с самый утра палкой махаеш, глупосты крычиш. Куда это годытся?
— Никуда, — согласился Альбино, отставляя пустой стакан.
— Люды ходят, выдят — как Елисант Гогоберидзе со зверэм управляется. Елисант Слово знаэт! Слон танцуэт, мэдведка папиросу прикуриваэт, тигры алле опп, да? А прэдстав, как на живая мантыкора ходыт будут?!
— Да нет у меня никакой мантикоры, ешкин корень! Сам не знаю, чего я наплел вчера. Мантикора… Бабкины сказки это все. Миф!
Елисант откинулся на спинку стула, покачал головой, ухмыльнулся.
— Вай, Мосик, ну хытрец!
— Да нету у меня, серьезно говорю.
— Ну, ты не торопись, ты подумай.
— Ага… Ну, спасибо тебе за завтрак… Я пойду. Работать надо.
— Ну, ступай-ступай.
Когда Альбино, сытый и слегка захмелевший, покинул вагончик, соскочив со ступеньки, в спину донеслось ободряющее:
— Ты харашо подумай толко, Мосик, харашо!
Закончились утомительные утренние часы. На место охрипших зазывал, «черного» и«белого», заступил багровый, угрюмый, поперек себя шире, силач-вышибала Арсений Краснознаменский. Уселся на снарядный ящик, полностью заняв собой проход по аркой, развернул газету.
— Она-то тут причем?
— Сказывали, он клинья к ней подбивает?
— Не городи огород, дружище.
— А я что? Люди говорят. Он чертяка видный такой. А она девка ладная, в самом соку…
— По роже не хо? Абориген хренов.
Нигредо обиженно сморщился. Заголосил, надсаживаясь:
— ДЛЯ ВАС ЧУДЕСА ДРЕССУРЫ — МЕДВЕДКИ! ТРУДЯЩИМСЯ — ВОЛЯ! БУРЖУАЗИЮ — В КЛЕТКИ!
Альбино сплюнул тягучей слюной и подхватил:
— ПРОЛЕТАРИАТ ПОЕТ, БУРЖУИН ДРИСТАЕТ! ПОГЛЯДИ, КАК ГАЙКИ И ОГОНЬ ГЛОТАЮТ!
— А чего ты вчера там про эту-то говорил… ну как ее… матикору?
— Я, чтоль, помню? — соврал Алибино.
— Ишь, запистонился шампанью-то! Я-то тебя вчерась послушал, было подумал, опять взялся чудищ Ваське мастерить? А говорил, мол не буду, мол зарекся…
— Не твоего ума забота, уголек!
— Ишь ты какой, футы-нуты, пижмы-гнуты.
— Да не злись! Башка трещит просто.
— А вон Елисант идет! У него пива спроси, авось даст. У него-то завсегда есть, знаем мы их, носатых…
— Уж кто б говорил, губа-пельмень.
К арке подошел Елисант Гогоберидзе. В лаковом цилиндре, в лайковых перчатках, в бархатном пиджаке без единой пылинки. Дернул усом, повел орлиным носом, сверкнул черным глазом:
— Мосик, дарагой! Разговор к тэбе на тыщу рыблэй!
— Не видишь чтоль? Работаю!
— Ну не сердис, дарагой, чито ты. Минутку всэго. Заодно позавтракаэшь. Завтрак-то просэпал.
— Чего пристал к человеку? — вклинился Нигредо. — Мы люди рабочие. За Мосиком тут и так Вася рыскает, что мильцанер за совбуром.
Елисант оскалился, поднял руки в успокаивающем жесте:
— За Васю нэ перэживай! Все на мэня валы!
— Ну, смотри, Елисант, напарника отбираешь, одному тут орать… С тебя бутылка!
— Считай твая. Ну, Мосик, дарагой… идем?
Внутренний интерьер Елисантова вагончика напоминал иллюстрацию к восточной сказке. Шкуры тигриные и медвежьи, ковры персидские, поверх них кинжалы, в углу кальян.
— Садыс, садыс, дарагой. Вот пиво, свежее разливное. Из города подвезлы толко-толко. Вот вино, киндзмараули, слюшай, нэктар… чего тебе налить?
Альбино попросил пива. Хорошенько глотнул из стакана, прикрыл глаза, откинулся на спинку стула. Стало значительно получше.
В двери вагончика деликатно постучали.
— О! — Елисант выставил длинный волосатый палец. — Вот и мой чэловек пришел.
На пороге стоял пузатый румяный типчик в ливрее и фуражке метрдотеля. В руках у него были вместительная корзина и термос.
— Все прынес, как просыл?
— Принес, все как просили, товарищ Гогоберидзе.
— Ну, маладец, дорогой. Спасибо тебэ, тэпер ступай.
Метрдотель, не заикнувшись о чаевых, чинно кивнул и удалился.
Гогоберидзе, в ответ на вопросительный взгляд Альбино, лишь загадочно улыбнулся, сверкнув золотым зубом.
Принялся вынимать из корзины и расставлять по стулу судки и тарелки. Приоткрывая крышки, из-под которых вырывался ароматный пар, восхищенно вздыхал и цыкал зубом:
— Пасматры, красота какой! Утка по-французски, сыр камамбэр, сыр эмменталь, омар, апелсыны, семга! Кюшай, дарагой, кюшай!
Дождавшись, когда Альбино утолит первый голод и осушит до дна первый стакан вина, Елисант приступил:
— Нэ просто так тэбя позвал, догадался, да?
— Еще бы.
— Знаэш о чем спрасит хочу?
— Понятия не имею.
Елисант стал загибать длинные пальцы.
— Медвэдки ест, да? Слон ест, Дамбо красавэц какой, а! Жаль, алкоголэк… Тыгры ест, да?…
Альбино вежливо кивал, соглашаясь, потянулся за стаканом.
— Мантыкора… Такой нэт!
Альбино вздрогнул, не донеся стакана до губ.
— Мантыкора, дарагой, нэт! Мантыкора, слюшай… и не видэл никогда, думал фантастэка, пэрежыток мистыкы, прэдставлаеш?!
Альбино нахмурил белесые брови.
— Ты вчера Васэ как гаварыл? Жывая мантикора ест! Под самый нос ест. Нет, Ты не спешы отнекиватса, дорогой! Я знаю, ты мастэр! У тэбя руки — золото. Тебэ картыны пэсат. Тебэ скулптура дэлат. Бюст делат! А ты ходыш с самый утра палкой махаеш, глупосты крычиш. Куда это годытся?
— Никуда, — согласился Альбино, отставляя пустой стакан.
— Люды ходят, выдят — как Елисант Гогоберидзе со зверэм управляется. Елисант Слово знаэт! Слон танцуэт, мэдведка папиросу прикуриваэт, тигры алле опп, да? А прэдстав, как на живая мантыкора ходыт будут?!
— Да нет у меня никакой мантикоры, ешкин корень! Сам не знаю, чего я наплел вчера. Мантикора… Бабкины сказки это все. Миф!
Елисант откинулся на спинку стула, покачал головой, ухмыльнулся.
— Вай, Мосик, ну хытрец!
— Да нету у меня, серьезно говорю.
— Ну, ты не торопись, ты подумай.
— Ага… Ну, спасибо тебе за завтрак… Я пойду. Работать надо.
— Ну, ступай-ступай.
Когда Альбино, сытый и слегка захмелевший, покинул вагончик, соскочив со ступеньки, в спину донеслось ободряющее:
— Ты харашо подумай толко, Мосик, харашо!
Закончились утомительные утренние часы. На место охрипших зазывал, «черного» и«белого», заступил багровый, угрюмый, поперек себя шире, силач-вышибала Арсений Краснознаменский. Уселся на снарядный ящик, полностью заняв собой проход по аркой, развернул газету.
Страница 3 из 8
