— Нет, я никогда еще не видал таких красивых девочек! — доносится из прихожей восхищенный возглас. Короткий деловитый перестук армейских ботинок по древнему коридорному паркету, и на пороге комнаты, вынырнув из зимней вечерней тьмы обесточенной квартиры, рисуется Орел — наперекор крещенскому холоду нараспашку черная рубашка, на руках — слабо отбивающийся ребенок…
39 мин, 51 сек 18207
— Когда он был еще совсем маленький, — начинает он серьезно и с расстановкой. — Вот такой примерно, как ты сейчас, мальчик, как-то раз, в один прекрасный весенний день гулял он в одиночку, сам по себе, и даже не подозревал, что за ним по пятам уже следуют подземные мутанты-ученые, которые как раз тем же утром вылезли из канализационного люка и полдня уж прорыскали по городу в поисках новых жертв.
Он ненадолго замолкает, со слабо сдерживаемой усмешкой косясь на вошедшего комрада — тот, слегка оробев от неожиданно единодушного к себе внимания, переворачивает добытую табуретку сиденьем вверх и молча опускается на нее.
— Да-а, — садистски тянет Руд и, никем не прерываемый, жестикулируя Лермонтовым, продолжает. — Весь день, до самого заката, шастали крысами за этим мальчиком подземные уроды, прямо как были — в своих медицинских халатах, когда-то белых, но давно уже побуревших от крови несчастных жертв их зверских экспериментов. Ходили за мальчиком повсюду, так умело скрываясь в тенях, подворотнях, пустынных садах да за деревьями, что не заметил их не только он сам, а и прочие прохожие — вот до чего проворны и коварны были уроды. Дождались сумерек, когда ребенок, вволю нагулявшись, почувствовал, наконец, голод, и направился уже к своему дому. Зашли за ним тихонечко в подъезд и — хоп! Платок ему с хлороформом из-за спины на нос набросили, усыпили да и уволокли спящего из-под самой материнской двери. Долго тащили мутанты мальчика по люкам, грязным тоннелям, подземным пещерам, пока не притащили в конце концов к себе в логово. Разожгли в бочке кострище, посовещались, подготовились — и давай на нем эксперименты свои сатанинские проводить. Резали, шили, перекраивали, мозги ему, гады, удалили да вставили вместо них собственного кустарного производства плексигласовый протез — до сих пор, бедняга, мучится.
Вполголоса хохочет Тамара; ее крестный сын греет руки о чуть теплую батарею, без тени улыбки молчит и не отводит от рассказчика глаз — тот, увлекшись, с адским видом следит за пламенем тающей свечи. Орел, не подозревая, что речь ведется непосредственно о нем, слушает с интересом.
— Экспериментировали-экспериментировали, умаялись да решили сделать наконец перерыв. Курят, пьют, едят довольные — нравится им подопытный. Все снес, не умер, как прежде него все умирали — даже с мозговым протезом дышит, спит себе на операционном столе как ни в чем не бывало. Ну, и решили они по такому случаю испробовать на мальчике новую, своего личного изобретения мощнейшую технологию. Обновили ему наркоз, сменили перчатки, все волосы на подопытной его головенке сбрили, разрезали кожу на черепе…
— Эй, парень, — перебивает с ухмылкой Орел. — Уж не про свои ли это мытарства ты такими обиняками им тут протираешь? В желтом доме? А то так подробно, что аж слюнки текут, что-то.
— Нет уж, — лучезарно лыбится и Руд. — У меня в голове плексигласовый протез при ходьбе не гремит, как у некоторых.
— Да ладно, — встревает девушка. — Пусть доскажет, интересно же.
Он ненадолго замолкает, со слабо сдерживаемой усмешкой косясь на вошедшего комрада — тот, слегка оробев от неожиданно единодушного к себе внимания, переворачивает добытую табуретку сиденьем вверх и молча опускается на нее.
— Да-а, — садистски тянет Руд и, никем не прерываемый, жестикулируя Лермонтовым, продолжает. — Весь день, до самого заката, шастали крысами за этим мальчиком подземные уроды, прямо как были — в своих медицинских халатах, когда-то белых, но давно уже побуревших от крови несчастных жертв их зверских экспериментов. Ходили за мальчиком повсюду, так умело скрываясь в тенях, подворотнях, пустынных садах да за деревьями, что не заметил их не только он сам, а и прочие прохожие — вот до чего проворны и коварны были уроды. Дождались сумерек, когда ребенок, вволю нагулявшись, почувствовал, наконец, голод, и направился уже к своему дому. Зашли за ним тихонечко в подъезд и — хоп! Платок ему с хлороформом из-за спины на нос набросили, усыпили да и уволокли спящего из-под самой материнской двери. Долго тащили мутанты мальчика по люкам, грязным тоннелям, подземным пещерам, пока не притащили в конце концов к себе в логово. Разожгли в бочке кострище, посовещались, подготовились — и давай на нем эксперименты свои сатанинские проводить. Резали, шили, перекраивали, мозги ему, гады, удалили да вставили вместо них собственного кустарного производства плексигласовый протез — до сих пор, бедняга, мучится.
Вполголоса хохочет Тамара; ее крестный сын греет руки о чуть теплую батарею, без тени улыбки молчит и не отводит от рассказчика глаз — тот, увлекшись, с адским видом следит за пламенем тающей свечи. Орел, не подозревая, что речь ведется непосредственно о нем, слушает с интересом.
— Экспериментировали-экспериментировали, умаялись да решили сделать наконец перерыв. Курят, пьют, едят довольные — нравится им подопытный. Все снес, не умер, как прежде него все умирали — даже с мозговым протезом дышит, спит себе на операционном столе как ни в чем не бывало. Ну, и решили они по такому случаю испробовать на мальчике новую, своего личного изобретения мощнейшую технологию. Обновили ему наркоз, сменили перчатки, все волосы на подопытной его головенке сбрили, разрезали кожу на черепе…
— Эй, парень, — перебивает с ухмылкой Орел. — Уж не про свои ли это мытарства ты такими обиняками им тут протираешь? В желтом доме? А то так подробно, что аж слюнки текут, что-то.
— Нет уж, — лучезарно лыбится и Руд. — У меня в голове плексигласовый протез при ходьбе не гремит, как у некоторых.
— Да ладно, — встревает девушка. — Пусть доскажет, интересно же.
Страница 2 из 12
