Мало

Обо всем этом Иван Степанович думал постоянно и находил лишь оно слово, которое могло сейчас охарактеризовать все это — существование… Не жизнь, а всего лишь попытка просуществовать как можно дольше… Что же касается конечностей, то люди не перестали получать травмы, терять части тел на производстве или в стычках на стенах и так далее. На этот случай имелись свои эскулапы. Большую часть жизни они рылись в мусоре на земле, выискивая еще рабочие или хотя бы немного исправные запчасти; какие-то просроченные лекарства, инструменты. В боксах таких людей всегда горела красная лампа — чтобы легче было их найти. Все это было соединено километрами тросов канатных дорог с люльками, многие из которых были давно неисправны. Но люди копошились, жили, и как-то выживали. И Степаныч так же выживал… Пошел пятый год как он перестал работать. Это было вполне осознанное решение. Он просто больше не в состоянии был преодолевать несколько десятков километров пути до своего рабочего места. Или не хотел… Канатные дороги над мутно-зеленым океаном, местами с серыми и темно-бурыми пятнами, чинились практически постоянно, но что можно было исправить полусгнившими тросами и давно проржавевшими листами металла. Люди десятками тонули в желеобразной жиже из своей же пищи с километрами троса и железом люлек. Иногда по нескольку раз в день. Их никто не бросался спасать — они тонули, всплывали, обглоданные и полуразложившиеся и шли в переработку по трубам-фильтрам, измельчались, перетирались в кашицу, высушивались, чтобы в конце концов стать частью какого-нибудь питательного брикета… Но Степаныч не жаловался. Ему не на что было жаловаться — питательная смесь поставлялась по всем трубам одинаково во все кварталы — не было времени делить работающих на неработающих, богатых и бедных, Мехов и просто людей… Магистрали просто тянулись по чьей-то указке. Никто не знал, кто руководил, да и кто мог бы руководить нынешним обществом.

Иногда, по пути на работу в скрипящей люльке, можно было заметить кучки странных бубнящих людей, висящих на тросах вокруг всклокоченных фанатичных проповедников. Те обещали скорое светло небо, здоровых детей, чистоту расы, новые сильные тела — то, о чем они только слышали, но никогда не видели… Можно ли было назвать их лидерами? Лидерами кого? Чьими лидерами? Десятка отчаявшихся полулюдей — полумехов? Да. Можно… Ступня предательски заскрежетала и, ударяясь о металлические трубки лестницы, полетела вниз.

— Да чтоб тебя… — иронично заметил Иван Степанович и продолжил путь вниз, привычно перескакивая на одной ноге со ступеньки на ступеньку.

— Ух! Какой ты тяжеленький! Милая будет довольна! — с нескрываемым восторгом заметил мужчина, кряхтя, стаскивал труп с арматурных обрезков, пару раз даже пришлось перерезать плоть ножом, от чего он изрядно измазался в крови.

Идти было не далеко, но мешала плохо поставленная ступня. Да и найти ее в этот раз удалось лишь спустя полчаса и он изрядно подустал, прыгать на одной ноге по усыпанной булыжниками и прочим мусором почве. Его башня находилась практически на окраине квартала. Дышать внизу с каждой вылазкой становилось все труднее — гниющий подземный отстойник превращал почву в зловонную жижу, топь, извергающую пузыри зеленоватого газа. Возможно, через какие-нибудь пяток лет их башни начнут медленно погружаться в это болото, но сейчас они стояли. И именно здесь он ее нашел. Во время вылазки на отстойник… чтобы покончить с жизнью… Она спасла его, если можно было это так назвать. Возможно, гуманнее было утопиться вместе с ней все в той же гнили из человеческих останков… — Милая! Милая-я-я! Ты где? Солнышко моё? Папочка принес кое-что вкусненькое!

Откуда-то сбоку послышался шорох, Степаныч развернулся, сваливая труп на загаженный лист металла с запекшейся на нем кровью — импровизированный стол для не частых трапез его любимицы, и уперся руками в колени, чтобы отдышаться и в ту же секунду ему пришлось отскочить в сторону от выпрыгнувшей из-за кучи мусора фигуры в белом платьице. Она была невысокой — всего метр двадцать ростом, с милым, по-детски наивным личиком.

Точнее оно было бы таким, если бы не механический зрачок на тонком подвижном тросике, крепящемся где-то в глубине пустой глазницы. Полусогнутые в обратную сторону ноги в коленях и растопыренные пальцы рук делали ее позу немного жутковатой.

С последней их встречи прошло чуть больше двухсот сорока часов, но под грязным платьицем на груди уже явно проступали заметно округлившиеся четыре бугорка… Заметили бы такого уродца шатающимся по башням боксов — забили бы до смерти… — Господи, кто же это так с тобой… — Степаныч выдохнул и протянул Милой руку.

— Иди сюда, папочка тебя не обидит. Папочка тебя любит, он тебе принес вкусненького.