Мама

Коленька еще неделю пожил, а потом собрал манатки и тю-тю. Счастье еще, что денег оставляет, немного, а хватает нам.

Март.

Совсем тепло уже стало. У бабки Маши тюльпаны на окнах повылазили. Розовые с прожилками. Она вчера мне целый букет приперла, подыши, смеется, милая, да что от них духу — так, трава одна. В кладовке мышка завелась — жрать вроде нечего, а скребется. Как вечереет, здорово слыхать — кота завести что ли. И вот странно, все оживает вроде, а так пусто мне как-то, даже погулять — и то сил нет. Вчера коляску на балкон поставила, старье разгребла, выкинула кое-что, конечно, и поставила. И мне хорошо — не ходить лишний раз, и дитю польза — на воздухе. А то он у меня чахлый какой-то, серый. Позавчера, под утро, кормить вставала, так со сна показалось, что от ребенка пылью пахнет. Так испугалась! Тут же все пеленочки — наволочки поснимала, и стирать. До обеда вертелась, только потом поняла, что со сна привиделось.

А в остальном хорошо все. Растет.

Апрель.

Сидеть научился. Я пошла оладьи ставить, возвращаюсь — сидит на подушечке, головку в окно дерет. Смешной до ужаса — весь важный какой-то, будто и не ребенок, а совсем взрослый уже. У подъезда площадку красят, нас сносить давно пора, а они все красят, черти. Высохнет — пойдем смотреть.

Кота у соседей взяла — так мыши достали. Да дурной какой-то кот, ему бы не мышей ловить, а все больше на диване валяться. Я, конечно, детскую закрываю, боюсь как бы не заспал, да все равно лезет. Пожалуй, назад отдам.

Май.

Мать звонила. Плакала все, плакала.

Я ей — ты чего плачешь, дурочка. Хорошо же все. А Колька — да что Колька, вот вырастет чуть-чуть сыночек, я его в сад, а сама на работу пойду. Там таких Колек — пачками ходют. Я теперь так похудела — проходу не дадут. Может даже зарегистрируюсь официально. Надо только развод получить. Колька что-то не торопится, да я и сама не подгоняю — денег дает, и ладно. Да, приходит иногда. На кухне посидит, чаю попьет, и обратно к этой. Своего ему мало — трех чужих кормит, дурень. Ну да мне и не обидно. Это ему горевать надо, а не нам. А в остальном неплохо все. Телевизор смотрю, книжки читаю всякие, иногда в магазин, по потребностям — да все как у всех. Плита только сломалась, но мне Ленка двухкомфорочную принесла. Они в этом году на дачу поздно собираются — у нее дочка болеет, вот и дала попользоваться, а там и свою починю. А еще юбку хочу. Колокольчиком. Я в магазине таких не видела, да и привезут небось не по моим деньгам… Шить буду. Ткань только куплю и сошью, там ведь просто совсем.

Июнь.

Ох, ну до чего же люди бывают! Ох и люди!

Встал на ножки сыночка, на площадку засобирались. Ну не всегда же ему на балконе, надо ведь и с другими детками общаться. Шортики ему одела, и маечку. Сандалетки застегнула кое-как: косолапенький. Формочки в пакет собрала и пошли. Пришли: его в песочницу, сама на скамеечку. Меня еще тогда жалость разобрала: все детки как детки, а мой в углу один, стоит столбушком, как поставила, и глазенками в пол уставился. С детками не играет, да и они его сторонятся, стесняются. Наконец, одна девочка подошла ко мне, и говорит, тетенька, можно я совочек у вас возьму, можно? Ну я ей и отвечаю, дескать, чего ты у меня спрашиваешь, ты у мальчика моего спроси, это же его совочек-то. А она мне прямо так в лицо берет и отвечает — какой же это мальчик, это же игрушка у вас, тетенька. Какая ж, говорю ей игрушка, это же сыночек мой, девочка. Игрушка грязная, — хихикает. И мерзко так хихикает, зубенками кривыми блестит.

— Сама ты, немытая отвечаю, и сыночка на руки беру — хорошо маленький он, не понимает ничего. Игрушка, игрушка, — орет.

— Грязная игрушка. И главное мать рядом ее сидит, смотрит, и молчит, нет, чтобы одернуть. Ну я одной рукой формочки сгребла в пакет (другой сына держала), и пошла восвояси. А что делать-то? Ну не связывать же с малолетней. Ох нынче и детки пошли, ох и детки. Свой такой же вырастет — драть буду смертным боем. Хотя нам до этого далеко еще. Он пока только «мама» говорит, если на животик нажать. Все«мама» да«мама». Смешной.

Эх, надо будет юбку сшить. Смотрю, все в юбках, а у меня ни одной… Да и кота, кажется, зря отдала. Как ночь — все скребет, скребет, проклятая, нет ей угомону…