Бывают такие люди, что у них в машине работает только одна педаль — педаль газа. Потому что тормоза находятся в голове!
121 мин, 2 сек 3545
— Итак, я попробовал внедрить своё настроение в дело… Ну, ты сам знаешь, как работается с энтузиазмом. А вот как работается с супер«энтузиазмом? только это был далеко не суперэнтузиазм, нет. Это было что-то гораздо большее… Ты знаешь, с ним я чувствовал себя каким-то чёртовым роботом, даже боли не ощущал. Энергия во мне прямо-таки кипела, ты даже не представляешь себе! И, чтобы, значит, не терять такого настроения, я старался думать только о хорошем, о каждой своей удаче — о всех до единой, ну и о всяком таком, — ведь бывает же в жизни человека что-то хорошее, не все, правда, запоминают такие вещи, стараются больше плохого запоминать, чтоб на досуге вдоволь поразмышлять над тем, как лучше учинить над ними возмездие. — И ещё… я боялся засыпать… даже несмотря на тот факт, что с хорошим настроением почти невозможно заснуть (если перед этим не утомиться как следует), но уснуть всегда можно, если не терять способности отключаться от окружающего мира — выкидывать из головы все посторонние мысли; это я прекрасно знал; знал также и то, что от бессонницы не умирают, если не беспокоиться по этому поводу. Но ты представь себе, если б я попытался уснуть — выкинуть из головы всё лишнее! А? это ведь равносильно тому, что сказать своему сверхъестественному настроению» а пошло-ка ты!«; потому что, когда просыпаешься, иногда чувствуешь в душе абсолютнейшую пустоту… от которой даже мурашки и те беспокоятся (… ) на всей твоей коже… жуткую пустоту. Ну как? — Самое натуральное впечатление реакции обидевшегося настроения. Точно?»
— Ну, понятно-понятно, — мягко намекнул ему Пит, чтоб тот особо не углублялся в подробности, — ты давай дальше.
— Дальше… — задумался он. — … О! вспомнил! Это было следующим утром, я тогда обжёгся, и, вот даже не знаю как, но боль я почувствовал… Вот тут-то во мне всё и переменилось, настроение-то как-никак поубавилось слегка; вот до меня и начала по-настоящему доходить сама значительность собственного душевного подъёма; по-настоящему, значит, именно так, как обычная мысль проникает в сознание человека, возвращающегося в здравомыслие. Так что душевный подъём, это получается помрачением сознания своего рода. А, когда это помрачение слегка поубавилось, я кое-что понял… понял, что этим самым я могу добиться гораздо больше, чем завладел с такой неожиданностью.
И Питеру вдруг показалось, как в кошмарных и затуманенных зловещей неопределённостью зрачках этого маньяка (он, словно заколдовал свои чувства, обычно выраженные в глазах) что-то сверкнуло в сгустке леденящей полутьмы… (что-то) Что-то, предвещающее сверхъестественное воодушевление от тёплых воспоминаний…
если только внешний источник способен по-настоящему поднять настроение человека (возникло в голове Пита каким-то неожиданным ураганом. Но это была «его» мысль, и Пит это знал (после того, как догадался)), то почему на это же не способен собственный внутренний источник любого, чьё испорченное настроение уже начинает по-своему прогрессировать? (и это было, как какое-то правило, нечаянно вырвавшееся из уст мудреца, которое надо здорово запомнить на всю жизнь)
— Каждому человеку свойственно быть в какой-то мере уродом, — продолжил он, преодолев своё воодушевление, как рвоту, — и у каждого это уродство проявляется по-своему, у кого-то оно выражено снаружи, а у кого-то внутри, и, как идеальных людей не бывает (даже святые не могут быть идеальными со всех сторон, например с плохой стороны, это уж точно), так и не бывает людей без уродства, хотя… ещё разок повторюсь… человек — это вещь, которая может (или не может) быть хорошей и плохой, в зависимости оттого, как мы на неё посмотрим (скорее всего, не может быть ни хорошей, ни плохой)… Опять меня занесло, — пробормотал он, — как влезу в эту тему, точно в болото с сюрпризом — с трясиной.
— Короче, я получаюсь таким же как и все уродцем, хотя такое как у меня уродство запросто может получить любой, кто этого захочет. Все возможности располагаются только в самом человеке, а возможности эти… некоторые из них даже мне не приснятся… даже наша безграничная фантазия, и та не знает всех человеческих возможностей… даже если эта фантазия заболеет. Но приступы фантастического счастья во мне всё-таки лежат самым взаправдашним «уродством».
Опять он немного помолчал (вводя тем самым Питера в какое-то беспокойное состояние, основанное на этой жуткой неопределённости), затем продолжил:
— Ну, понятно-понятно, — мягко намекнул ему Пит, чтоб тот особо не углублялся в подробности, — ты давай дальше.
— Дальше… — задумался он. — … О! вспомнил! Это было следующим утром, я тогда обжёгся, и, вот даже не знаю как, но боль я почувствовал… Вот тут-то во мне всё и переменилось, настроение-то как-никак поубавилось слегка; вот до меня и начала по-настоящему доходить сама значительность собственного душевного подъёма; по-настоящему, значит, именно так, как обычная мысль проникает в сознание человека, возвращающегося в здравомыслие. Так что душевный подъём, это получается помрачением сознания своего рода. А, когда это помрачение слегка поубавилось, я кое-что понял… понял, что этим самым я могу добиться гораздо больше, чем завладел с такой неожиданностью.
И Питеру вдруг показалось, как в кошмарных и затуманенных зловещей неопределённостью зрачках этого маньяка (он, словно заколдовал свои чувства, обычно выраженные в глазах) что-то сверкнуло в сгустке леденящей полутьмы… (что-то) Что-то, предвещающее сверхъестественное воодушевление от тёплых воспоминаний…
если только внешний источник способен по-настоящему поднять настроение человека (возникло в голове Пита каким-то неожиданным ураганом. Но это была «его» мысль, и Пит это знал (после того, как догадался)), то почему на это же не способен собственный внутренний источник любого, чьё испорченное настроение уже начинает по-своему прогрессировать? (и это было, как какое-то правило, нечаянно вырвавшееся из уст мудреца, которое надо здорово запомнить на всю жизнь)
— Каждому человеку свойственно быть в какой-то мере уродом, — продолжил он, преодолев своё воодушевление, как рвоту, — и у каждого это уродство проявляется по-своему, у кого-то оно выражено снаружи, а у кого-то внутри, и, как идеальных людей не бывает (даже святые не могут быть идеальными со всех сторон, например с плохой стороны, это уж точно), так и не бывает людей без уродства, хотя… ещё разок повторюсь… человек — это вещь, которая может (или не может) быть хорошей и плохой, в зависимости оттого, как мы на неё посмотрим (скорее всего, не может быть ни хорошей, ни плохой)… Опять меня занесло, — пробормотал он, — как влезу в эту тему, точно в болото с сюрпризом — с трясиной.
— Короче, я получаюсь таким же как и все уродцем, хотя такое как у меня уродство запросто может получить любой, кто этого захочет. Все возможности располагаются только в самом человеке, а возможности эти… некоторые из них даже мне не приснятся… даже наша безграничная фантазия, и та не знает всех человеческих возможностей… даже если эта фантазия заболеет. Но приступы фантастического счастья во мне всё-таки лежат самым взаправдашним «уродством».
Опять он немного помолчал (вводя тем самым Питера в какое-то беспокойное состояние, основанное на этой жуткой неопределённости), затем продолжил:
Страница 26 из 33
