Маски Лидуши Хвон

Когда Лида просыпалась — из мрака в милую домашнюю темноту, — тело оказывалось покрыто липким потом, таким густым и вязким, что закупоривал поры и душил, как линючая шкура. Приходилось, не зажигая ночника, красться в ванную. Родители стали просыпаться от любого света, когда поняли, что дочка легче всего ориентируется по теплу ламп, и с тревогой следить за её передвижениями, то робкими, то слишком уверенными.

В конце концов они решили, что девочку надо вывозить не на курорты, а в область. Купили кусок бывшей колхозной земли в Апрелевке, и соплеменники, среди которых оказался не один однофамилец, помогли поставить на ней настоящую деревенскую усадьбу в миниатюре. Вертикальные столбы были обмазаны глиной, к ним были соломой прикручены кирпичи, другой слой крепкой обожженной почвы прикрывал их. Вокруг шла галерея, в которую выходили все двери, в том числе и дверца очага, дымоход которого шёл понизу, согревая полы и лежанки для спанья. Крутая крыша, по которой скатывался дождь, защищала от дождя, который роскошно шелестел в кронах тридцатилетних елей. На них не поднялся топор дровосека, потому что это была красота.

Здесь семья проводила свободное время, угощала родичей — таковыми отец и мать считали всех поголовно Хвонов, и вышедших за Хвонов, и женатых на девицах Хвон вместе с их многофамильным потомством, и за компанию тех, кто хоть раз видел какого-нибудь Хвона и дружески говорил с ним.

К седьмому классу ночные видения утихли, успеваемость и та понемногу выправилась. Сверстницы стали податливы на тисканье — кое у кого отрастали грудки и на фоне бёдер и ягодиц резко проявлялась талия. Малорослая Лида на общем фоне казалась большой куклой, которую на школьные утренники или Рождество наряжают во что-то этническое. Стрелы и кинжалы не успевали её колоть — она выучилась лавировать меж остриями с ловкостью танцовщицы, не задевая ничего и никого.

В этот апрельский вечер накануне Праздника Весны и Труда ей было очень не по себе — ныло чуть пониже пупка, на груди набухали крошечные ареолы. Легла рано, задёрнув шторы от ветра, что разгулялся не на шутку.

И провалилась в свой верный кошмар. В котором, как и раньше, видела всё до последней мелочи.

Клубок толстых, покрытых воронёным панцирем змей копошился у ног. Головки каждой из них кончались как бы малым ротиком, откуда сочилась грязная беловатая слизь, прямо на земле формируясь в зловонные комки и распухая. У каждого из комков было мысленное имя и облик, внушающий дрожь и омерзение.

— Я уже общалась с тобой, моя лисанька, — Бледная Немочь с острыми сосцами и вислыми прядями вдоль унылого лица махала Лидии тощей рукой.

— Мой человечек. Ты ведь хочешь меня? Только кивни — и я буду твоим непорочным будущим. Абсолютно девственным будущим, правда-правда.

Девочка помотала головой.

— И верно — не слушай, знакомка, — деловито проговорил пристойного вида Разыскатель в окулярах, похожих на двойную подзорную трубку. Из каждой линзы то и дело выглядывал трупный червяк и убирался назад, иногда шлёпаясь наземь.

— Оставайся такой, какой тебя сделали в школе. Вот мои солнцезащитные и противомысленные — чем тебе не пристойная и надёжная личина?

От этих слов ей показалось, что влажная змея поползла по животу и молчаливо вгрызлась в него.

— А вот Сэмми не жадный, дядя Сэмми с охотой тебя разделит, — ухмыльнулся солидного вида старичок в цилиндре и бородке.

— Со всеми и по всем концам моих владений.

— И со мной тоже? — спросил некто еле сформировавшийся, длинные волосы которого ещё не успели просохнуть от спермы.

— Пижон моё имя, а это значит «голубок». Мы все такие кроткие-кроткие. Чудные обводы у тебя, однако, хоть тоже в большой-пребольшой карнавальной маске. Что там о вас говорят? Фигуру корейской женщины должен видеть один муж?

Выражение его физиономии было, однако, совсем не благостным, а от каждого произнесённого слова исходил вонючий дым.

— Она моя единственная любовь, — гулко и распевно произнесла великанская голова со скорбно открытым ртом и молчаливыми глазами.

— Ни с кем не разделю. У меня по вине этой красотки не осталось тела — одно кровоточащее сердце.

И в самом деле: понизу Ликантропа ютилось нечто покрытое глянцевой пурпурной слизью и примерно втрое большее обыкновенного человеческого органа. Что пугало — крошечные ножки, что проросли оттуда, притопывали своего рода чечётку или ирландский степ, так что грязь и муть летели прямо на юбку Лиды, прожигая насквозь.

Ей хотелось отступить, завизжать, стряхнуть капли и выпутаться из обвивших её собственные ноги пенисов, но остатки самообладания заставили стоять совсем неподвижно.

— Бедная ты моя, бедная, — стоящий позади всех фигур Скорбень закрыл узкое личико ладонями, совсем его туда упрятав.

— Это всё твои грехи, грехи твои тяжкие, неизбывные. Пылать тебе за них в аду, голубица моя кроткая. За язычество своё пылать. За гордыню и неукладистость. За каннибальство и убивство сугубые.

И с кончика длинного языка лились на лицо и руки девушки ядовитые слюни.