Те, кто может принять меня за обычного социопата или аутиста, не уйдут далеко от истины. Человеческая глупость, наглость, злоба, алчность и непробиваемая убежденность в собственном превосходстве заставит кого угодно стать мизантропом. Ну не нравятся мне люди, ни в массе, ни по отдельности. Такой уж я уродился. Со мной ли что-то не так или с вами, я так никогда и не узнаю. В одном я уверен: одиночество — это наилучшее и наиестественнейшее состояние человека.
65 мин, 49 сек 6562
Закончить он не успел. Вулко исторг хриплый крик, а затем раздались какие-то влажные чвакающие звуки. Вывернув голову, насколько хватило сил, я краем глаза смог усмотреть, как Вулко держится обеими руками за лицо, а из-под его ладоней с чавканьем отрываются куски плоти и исчезают где-то за пределами обзора. Вот глаз натягивает нерв, на котором держится, выплывая из-под ладоней, вот — сразу несколько зубов улетели куда-то в голодную пустоту. Весь Вулко продолжал утекать куда-то в сторону, за дверь комнаты. Его приятель бросился было на подмогу, но в глаз ему вонзилось что-то похожее на паучью лапу и запульсировало. С каждым сокращением жидкости в теле и так суховатого человека оставалось все меньше. Но прежде, чем окончательно покинуть этот мир, он выдавил из себя:
— Сожри их…
Я задергался на стуле. И кто меня теперь развяжет? Алиса, ну конечно же, вот же она моя хорошая, теперь здесь безопасно.
— Милая, сними с меня, пожалуйста ремни. Поскорее!
Сидеть так было очень неуютно. Паучья лапа — или щупальце — убралась, и за спиной я слышал, как остатки тел превращаются в пыль под безразмерным аппетитом моего чада.
— Алиса, дорогая?
Та стояла, будто парализованная, и лишь на ее блестящих красных — или черных — губах играла полубезумная улыбка. Ее рот не шевелился, когда я услышал ласковое мурлыканье:
— Розария вылупилась, милый. Она такая большая, сильная девочка. И такая голодная. Очень голодная.
Спиной я почувствовал присутствие чего-то влажного и холодного.
— Розария, оставь папу! Роза, отстань! Алиса, скажи ей! Роза, нет! Не-е-е-т!
— Сожри их…
Я задергался на стуле. И кто меня теперь развяжет? Алиса, ну конечно же, вот же она моя хорошая, теперь здесь безопасно.
— Милая, сними с меня, пожалуйста ремни. Поскорее!
Сидеть так было очень неуютно. Паучья лапа — или щупальце — убралась, и за спиной я слышал, как остатки тел превращаются в пыль под безразмерным аппетитом моего чада.
— Алиса, дорогая?
Та стояла, будто парализованная, и лишь на ее блестящих красных — или черных — губах играла полубезумная улыбка. Ее рот не шевелился, когда я услышал ласковое мурлыканье:
— Розария вылупилась, милый. Она такая большая, сильная девочка. И такая голодная. Очень голодная.
Спиной я почувствовал присутствие чего-то влажного и холодного.
— Розария, оставь папу! Роза, отстань! Алиса, скажи ей! Роза, нет! Не-е-е-т!
Страница 19 из 19
