Жила в одной деревне женщина — Варварой ее звали — которую все считали дурочкой блаженной. Нелюдимой и некрасивой она была, и никто даже не знал, сколько ей лет — кожа ее была гладкой, а вот взгляд такой, словно все на свете уже давно ей опостылело. Впрочем, Варвара редко фокусировала его на чьем-нибудь лице — она была слишком замкнутой, чтобы общаться даже глазами. Самым странным было то, что никто не помнил, как она в деревне появилась…
12 мин, 54 сек 9848
Варвара же молча, сцепив зубы, производила на свет новую жизнь, она работала бедрами и спиной — ловко, как змея, и сени тоже заполнил посторонний запах — торфяного болота, перегноя, влажных древесных корней, дождевых червяков. Вдруг из нее хлынуло, как будто бы кран открылся — зеленовато-коричневые, как застоявшийся пруд, воды. Федору пришлось отпрыгнуть — зловонной воды было так много, что весь пол в сенях залило. Он даже не сразу заметил, что в этой жиже выбралось из ее чрева на свет крошечное существо, младенец, такой же серый и безжизненный, как его мать. Варвара села, тыльной стороной ладони отерла лоб, подняла младенца с пола — тот вяло шевелил руками. Его глаза были открыты и словно подернуты белесой пленкой. Федор отвел взгляд — смотреть на ребенка было отчего-то неприятно, что-то в нем было не то. Он даже не закричал, но уже вертел головой, явно пытаясь осмотреться.
— Что стоишь, — мрачно позвала Варвара, — Тебе надо пуповину перерезать. Али книг не читал.
— Я не умею, — почти теряя сознание от усталости и отвращения, промямлил он.
— Да что тут уметь. Вон же топорик стоит — им и переруби.
— Что ты несешь. Разве ж можно так, топором. Я сейчас бабку Алексееву позову, — вдруг пришла ему в голову спасительная мысль, — Только сбегаю за ней. Она умеет это дело.
— Никого не надо звать, — остановила его Варвара, — Сам виноват, сам и отвечать будешь. Тащи топор… Я тебя научу. И гроб неси. Он уже спать хочет, видишь.
— Варвара, да зачем ему гроб, что же ты говоришь такое страшное, — не выдержал Федор, — Где же это видано, чтоб ребенок в гробу спал. Ты говорила — мертвенький родится, а он вот — шевелится.
— Так и я мертвенькая, — серые губы растянулись, но это не было похоже на улыбку, — Али сам не понял? … Гроб неси. И самому тебе отдохнуть надо. А то ведь он скоро проголодается. Вот проснёшься, и я научу тебя, как мертвеньких кормить.
Последним, что увидел Федор, перед тем, как его накрыло бархатным крылом темноты, был старенький, в разветвляющихся трещинках, потолок. Когда следующим утром его родители и сестра вернулись, тело его уже остыло, но распахнутые глаза сохранили выражение недоверчивой тоски. Что с ним произошло, так никто и не понял, но весь пол сеней был залит густой болотной водой, которую отец Федора и за день вычерпать не смог.
А когда вычерпал досуха, все равно остался запах — тлена, плесени и гнили — остался на долгие годы, иногда многообещающе утихая, но неизбежно возвращаясь к началу каждой зимы.
Варвару же в той деревне больше никогда не видели — но еще много лет сплетничали, якобы из ее опустевшего дома иногда доносится глухой и монотонный младенческий плач.
— Что стоишь, — мрачно позвала Варвара, — Тебе надо пуповину перерезать. Али книг не читал.
— Я не умею, — почти теряя сознание от усталости и отвращения, промямлил он.
— Да что тут уметь. Вон же топорик стоит — им и переруби.
— Что ты несешь. Разве ж можно так, топором. Я сейчас бабку Алексееву позову, — вдруг пришла ему в голову спасительная мысль, — Только сбегаю за ней. Она умеет это дело.
— Никого не надо звать, — остановила его Варвара, — Сам виноват, сам и отвечать будешь. Тащи топор… Я тебя научу. И гроб неси. Он уже спать хочет, видишь.
— Варвара, да зачем ему гроб, что же ты говоришь такое страшное, — не выдержал Федор, — Где же это видано, чтоб ребенок в гробу спал. Ты говорила — мертвенький родится, а он вот — шевелится.
— Так и я мертвенькая, — серые губы растянулись, но это не было похоже на улыбку, — Али сам не понял? … Гроб неси. И самому тебе отдохнуть надо. А то ведь он скоро проголодается. Вот проснёшься, и я научу тебя, как мертвеньких кормить.
Последним, что увидел Федор, перед тем, как его накрыло бархатным крылом темноты, был старенький, в разветвляющихся трещинках, потолок. Когда следующим утром его родители и сестра вернулись, тело его уже остыло, но распахнутые глаза сохранили выражение недоверчивой тоски. Что с ним произошло, так никто и не понял, но весь пол сеней был залит густой болотной водой, которую отец Федора и за день вычерпать не смог.
А когда вычерпал досуха, все равно остался запах — тлена, плесени и гнили — остался на долгие годы, иногда многообещающе утихая, но неизбежно возвращаясь к началу каждой зимы.
Варвару же в той деревне больше никогда не видели — но еще много лет сплетничали, якобы из ее опустевшего дома иногда доносится глухой и монотонный младенческий плач.
Страница 4 из 4
