Фандом: Гарри Поттер. Бред + обсессия Над мёртвыми нет бога. Им можно всё.
9 мин, 33 сек 10840
Её руки подрагивают от неожиданно проявившегося нервного напряжения, а глаза, всегда такого насыщенного янтарного цвета, сейчас становятся безжизненно-прозрачными.
— Да, — с горечью отвечает Джеймс, и глаза его печально поблёскивают.
Он безуспешно пытается понять её логику, сделанные выводы кажутся ему иллюзорными и пустыми, как цветастая обёртка съеденной конфеты.
Лили многословно молчит и пристально глядит ему в глаза, которые, в отличие от её собственных, по-прежнему приятного шоколадного цвета.
Лили целует его в губы так, словно делала это много раз. Джеймсу страшно и очень хорошо.
Мысли разбегаются, как тараканы.
«Если родителям вдруг вздумается зайти в комнату»… — подпитанный страхом и адреналином бьётся в голове «таракан-предводитель» ещё мгновенье до того, как Лили испускает довольный стон, что мгновенно отрывает голову«последнему герою здравомыслия».
Она похожа на сумасшедшую, потому что постоянно скороговоркой произносит что-то, не совсем понятное ему:
— Эф-фект-пиг-ма-ли-он-на-про-ро-чест-во-и-мя-мёрт-вое-мёрт-вое…
— Погоди-ка, ты со мной, потому что веришь во всё это? — осеняет его семь дней спустя, когда неделю живущий без головы «таракан» почти умирает от жажды.
— Конечно, это же элементарно. Мы носим имена родителей отца, Лили и Джеймса Поттеров. Они любили друг друга, и мы ничем от них не отличаемся. Совсем нет контраста, понимаешь. Мы не чёрное и белое, мы чёрное и чёрное, — убеждённо говорит Лили, выцарапывая на голом животе брата какие-то буквы. Немного щиплет, но он решает терпеть.
Джеймс не хочет разрушать созданную только что идиллию блаженства. Морали читать и речи вдохновенные толкать уже поздно, так зачем упоминать такую незначительную деталь как цвет глаз? Лили, безусловно, осознаёт, что её выводы утрированы и вовсе не отражают истинную суть вещей. К тому же, интересно, насколько эта теория распространена.
— А как же Ал? — вдруг спрашивает Джеймс, будто этот вопрос мучил его уже долгое время и наконец-то он решился его произнести. — Он-то нормальный, не чья-то копия, да? Я уверен, Ал лучше нас всех! Он так много читает, он! — воодушевлённо говорит Джеймс, ведь действительно сильно-сильно любит младшего брата.
— Называй его Северусом, — отрешённо просит Лили, глубже погружая ногти в бледную кожу.
Ей хочется выполнить задуманное на совесть, так, чтоб до крови, чтоб надолго.
— Но? — вновь не улавливает чего-то важного Джеймс.
Ему от этого как-то неуютно, но в то же время не отпускает ощущение, что полное знание тоже комфорта не принесёт. Кажется, сестра не разграничивает себя и ту незнакомую им Лили. Это довольно странно и могло бы испугать кого-нибудь не такого смелого, как Джеймс.
— Северус, его зовут Северус. Это тоже «мёртвое» имя, — сообщает Лили, и в голосе её звучит показательное спокойствие.
— И?
— Северус всегда любил Лили, — с несколько непонятной Джеймсу болезненностью произносит она, и сейчас можно уловить коротко пробегающую на её лице тень какого-то странного чувства.
Хм…
Сожаление?
— А?
— А Лили выбрала Джеймса, — голосом профессора Биннса говорит сестра, потом её рот отчего-то дёргается и становится похожи на зияющую рану и она непроизвольно добавляет: — Потому что дура.
Джеймс замирает.
Из лёгких как-то разом пропадает весь воздух, голова кружится и перед глазами — белесая пелена.
Лили часто моргает и, наверное, отчаянно ищет способ повернуть время вспять или уничтожить секунды, в которые не сумела себя сдержать, но маховики времени остались только на страницах истории, а другой способ что-то изменить в сложившейся ситуации пока не придумали.
В сущности, ничего особенного не произошло.
Джеймс на мгновение хмурится, но потом малодушно решает притвориться глухим.
На его животе старательно выцарапано «Ал».
— Ты любишь его! — обличающее кричит Джеймс, наконец собравшийся высказать всё, что должна услышать играющая на его чувствах сестра.
Лили считает незначительным целый месяц перерыва между осознанием и принятием истины, поэтому не старается придумать ответную тираду, а только тихо и совершенно спокойно соглашается:
— Да.
— И он тебя! — вопит Джеймс, не узнавая собственного голоса.
Ему больно. Очень. А скрывать свои чувства он так и не научился.
— Да, — повторяет Лили, не меняя интонации.
— А ты со мной! — продолжает Джеймс, пытаясь сохранить должный накал эмоций, но её безразличие обезоруживает.
— Да.
Лили держит лицо, не позволяя каким-либо эмоциям проявить себя, но пальцы её подрагивают, что свидетельствует о волнении.
— Но почему? — спрашивает Джеймс обиженно, заметив привычную дрожь.
«Лили. Настоящая», — вспыхивает его сознание беспричинным облегчением.
— Я уже объясняла, всё дело в… — ничем не показав раздражения, вновь начинает объяснять она.
— Почему я? Не он? — искренне удивляется Джеймс, на секунду даже забывая, что сам совсем не был против.
— Лили выбрала Джеймса, — произносит Лили как молитву, шёпотом и с придыханием.
Искусственно.
Она совсем не рада этому.
— Да, — с горечью отвечает Джеймс, и глаза его печально поблёскивают.
Он безуспешно пытается понять её логику, сделанные выводы кажутся ему иллюзорными и пустыми, как цветастая обёртка съеденной конфеты.
Лили многословно молчит и пристально глядит ему в глаза, которые, в отличие от её собственных, по-прежнему приятного шоколадного цвета.
Лили целует его в губы так, словно делала это много раз. Джеймсу страшно и очень хорошо.
Мысли разбегаются, как тараканы.
«Если родителям вдруг вздумается зайти в комнату»… — подпитанный страхом и адреналином бьётся в голове «таракан-предводитель» ещё мгновенье до того, как Лили испускает довольный стон, что мгновенно отрывает голову«последнему герою здравомыслия».
Она похожа на сумасшедшую, потому что постоянно скороговоркой произносит что-то, не совсем понятное ему:
— Эф-фект-пиг-ма-ли-он-на-про-ро-чест-во-и-мя-мёрт-вое-мёрт-вое…
— Погоди-ка, ты со мной, потому что веришь во всё это? — осеняет его семь дней спустя, когда неделю живущий без головы «таракан» почти умирает от жажды.
— Конечно, это же элементарно. Мы носим имена родителей отца, Лили и Джеймса Поттеров. Они любили друг друга, и мы ничем от них не отличаемся. Совсем нет контраста, понимаешь. Мы не чёрное и белое, мы чёрное и чёрное, — убеждённо говорит Лили, выцарапывая на голом животе брата какие-то буквы. Немного щиплет, но он решает терпеть.
Джеймс не хочет разрушать созданную только что идиллию блаженства. Морали читать и речи вдохновенные толкать уже поздно, так зачем упоминать такую незначительную деталь как цвет глаз? Лили, безусловно, осознаёт, что её выводы утрированы и вовсе не отражают истинную суть вещей. К тому же, интересно, насколько эта теория распространена.
— А как же Ал? — вдруг спрашивает Джеймс, будто этот вопрос мучил его уже долгое время и наконец-то он решился его произнести. — Он-то нормальный, не чья-то копия, да? Я уверен, Ал лучше нас всех! Он так много читает, он! — воодушевлённо говорит Джеймс, ведь действительно сильно-сильно любит младшего брата.
— Называй его Северусом, — отрешённо просит Лили, глубже погружая ногти в бледную кожу.
Ей хочется выполнить задуманное на совесть, так, чтоб до крови, чтоб надолго.
— Но? — вновь не улавливает чего-то важного Джеймс.
Ему от этого как-то неуютно, но в то же время не отпускает ощущение, что полное знание тоже комфорта не принесёт. Кажется, сестра не разграничивает себя и ту незнакомую им Лили. Это довольно странно и могло бы испугать кого-нибудь не такого смелого, как Джеймс.
— Северус, его зовут Северус. Это тоже «мёртвое» имя, — сообщает Лили, и в голосе её звучит показательное спокойствие.
— И?
— Северус всегда любил Лили, — с несколько непонятной Джеймсу болезненностью произносит она, и сейчас можно уловить коротко пробегающую на её лице тень какого-то странного чувства.
Хм…
Сожаление?
— А?
— А Лили выбрала Джеймса, — голосом профессора Биннса говорит сестра, потом её рот отчего-то дёргается и становится похожи на зияющую рану и она непроизвольно добавляет: — Потому что дура.
Джеймс замирает.
Из лёгких как-то разом пропадает весь воздух, голова кружится и перед глазами — белесая пелена.
Лили часто моргает и, наверное, отчаянно ищет способ повернуть время вспять или уничтожить секунды, в которые не сумела себя сдержать, но маховики времени остались только на страницах истории, а другой способ что-то изменить в сложившейся ситуации пока не придумали.
В сущности, ничего особенного не произошло.
Джеймс на мгновение хмурится, но потом малодушно решает притвориться глухим.
На его животе старательно выцарапано «Ал».
— Ты любишь его! — обличающее кричит Джеймс, наконец собравшийся высказать всё, что должна услышать играющая на его чувствах сестра.
Лили считает незначительным целый месяц перерыва между осознанием и принятием истины, поэтому не старается придумать ответную тираду, а только тихо и совершенно спокойно соглашается:
— Да.
— И он тебя! — вопит Джеймс, не узнавая собственного голоса.
Ему больно. Очень. А скрывать свои чувства он так и не научился.
— Да, — повторяет Лили, не меняя интонации.
— А ты со мной! — продолжает Джеймс, пытаясь сохранить должный накал эмоций, но её безразличие обезоруживает.
— Да.
Лили держит лицо, не позволяя каким-либо эмоциям проявить себя, но пальцы её подрагивают, что свидетельствует о волнении.
— Но почему? — спрашивает Джеймс обиженно, заметив привычную дрожь.
«Лили. Настоящая», — вспыхивает его сознание беспричинным облегчением.
— Я уже объясняла, всё дело в… — ничем не показав раздражения, вновь начинает объяснять она.
— Почему я? Не он? — искренне удивляется Джеймс, на секунду даже забывая, что сам совсем не был против.
— Лили выбрала Джеймса, — произносит Лили как молитву, шёпотом и с придыханием.
Искусственно.
Она совсем не рада этому.
Страница 2 из 3
