Мёртвые аккаунты

— Мне очень жаль, — сказал Зыбин, — мне действительно жаль. Но я должен был закончить моё дело. Дайте мне закончить моё дело! Уходите. Отступите — вам здесь не за что сражаться. Спасать некого.

— Оля, может, пойдём? Мужик прав, гады заслужили.

— Не в том суть, — сказала я. — Павел, отпустите их, мы уйдём вместе. Я знаю — вы не такой. Вы не способны хладнокровно убить человека.

Зыбин скривился, как от оскомины. Взмахнул рукой с пистолетом.

— Опять вы знаете лучше меня, что я могу и чего не могу! Поверьте, я размышлял над этим достаточно — уж точно дольше, чем вы над вашими пустыми словами!

— Так почему вы тянули время? Вы давно могли их убить. Но нет, вы не можете.

Павел Зыбин горько улыбнулся.

— Вы правы, не могу. Зато я знаю кое-кого, кто сможет.

— Он отдаст нас ходунам! — закричал Куликов. — Вы понимаете, что он имел в виду? Он собирается скормить нас ходунам!

Куликов задёргался в своих путах, раскачивая тумбочку. Тени самолётиков заметались по потолку, словно попавшие в грозу.

— Я сожалею, — повторил Зыбин.

Он повернулся к дверному проёму, где стоял Уфимцев, и выстрелил моему другу в грудь. Миша вскрикнул, согнулся и отступил в коридор. Я бросилась к нему; он опустился на колени и обхватил себя руками; я развела его руки и увидела дыру в футболке. Вокруг расплывалось тёмное пятно.

За спиной со стуком захлопнулась дверь и лязгнула задвижка. Я из тех, кто бежит, а не стоит столбом, и в этот раз я проиграла.

— Миша, ты как?

— Фигня, — Уфимцев поморщился. — Ребро сломано.

Я обернулась и подёргала ручку двери.

— Павел, откройте!

— Уходите, — глухо донеслось с той стороны.

— Павел, помните Катю и Эдди? Катя просила меня помочь вам. Пожалуйста, позвольте вам помочь!

— Мне уже не поможешь. У меня нет сердца. Никому не поможешь, все умрут. Это конец.

— Что вы такое говорите? Павел, вы заразились?

— Я заразил себя. Меня больше нет. Теперь я убью всех. Уходите.

Я изо всех сил ударила ногой в дверь. Потом ещё и ещё…

— Оля, хватит, — сказал Уфимцев.

Я ударила снова. Дверь содрогнулась, и по косяку пошла трещина.

— Оля, прекрати! Надо уходить.

— Что? Он их сейчас начнёт жрать заживо!

— Как бы нас не съели, — хмуро сказал Уфимцев. — Оленька, ты нашумела.

Экран мобильника бросал кровавый отсвет на его лицо. Я посмотрела на карту — она была красной от меток. Ходуны с четвёртого этажа шли сюда. Я выглянула в холл — со всех сторон доносилось шарканье ног и тяжёлое дыхание. На эскалаторе раздавались жалобные стоны — ходуны неловко карабкались по ступеням, падали, и другие лезли вверх прямо по их спинам.

— По лестнице не пройдём, — сказал Уфимцев. — Есть путь через вентиляцию.

Я помогла ему подняться на ноги, и мы двинулись вперёд — чуть быстрее ходунов. Мы вошли в магазин игрушек, где я выбирала подарок для Кати. Уфимцев дышал со свистом, на лбу выступила испарина. Кажется, ему досталось хуже, чем он говорил. Я буквально втащила его на стеллаж и оттуда в вентиляцию.

Мы лежали в темноте в стальной утробе воздуховода. Внизу шаркали ноги, что-то с треском падало на пол, и электронная кукла повторяла: «Мама, я хочу есть!»

Внедорожник стоял у дверей больницы. Солнце садилось за дома; его лучи лезли в окна и шарили по комнатам, как руки мародёра. Повсюду были кровь и золото.

— Он поправится, — сказал Бойко. — Врачи говорят, ничего серьёзного.

— Ольга, — сказал Басманов, — я заходил в фитнес-клуб. Нашёл кое-что в шкафчике раздевалки.

Он протянул мне руку; на ладони лежали мой старый мобильник и обручальное кольцо.

— Спасибо, — сказала я.