Мёртвые аккаунты

Мы ползли по-пластунски под днищами автомобилей — первым Игорь Бойко, за ним я, за мной Андрей Басманов. Пахло бензином, немытым телом и специфическим сладковато-тошнотворным запахом ходуна, напоминающим запах сырой печёнки. Слева и справа, на расстоянии вытянутой руки, я видела ноги, много ног. Они ходили, хромали, подволакивались одна за другой, скребли по асфальту отросшими загнутыми ногтями, торчащими из сандалий. Тем сентябрьским днём погода стояла жаркая.

Мы двигались зигзагом, обходя большие скопления ходунов и машины с солнечными панелями. Мы видели их на карте — в отличие от остальных, мёртвых, у которых сели аккумуляторы. Приближаться к этим было опасно: могла сработать противоугонная сигнализация и приманить ходунов со всей округи.

Наконец машины закончились; мы проползли под цепью, висящей на столбиках, перебежали дорогу, усеянную мусором и перевёрнутыми тележками, проползли по клумбе, по пожухлым бархатцам и цветущим хризантемам, и засели за живой изгородью из боярышника, переводя дыхание. Листья облетели, но кусты росли плотно. В просветы между ветками ярким цветным пятном виднелась детская горка.

Мы обогнули кусты и поползли через детскую площадку, обходя горку справа. За сплетением разноцветных труб и перекладин маячила фигура ходуна. Ветер шуршал покоробленными листами забытого на лавке журнала, под ногами ходуна скрипел песок.

Над нашими головами захлопали крылья, и на землю перед Игорем Бойко села ворона. Разинула красный изнутри клюв и пронзительно заорала.

— Убирайся! — сдавленным шёпотом прикрикнул Бойко. — Брысь! Уйди!

Он резко махнул рукой в её сторону; ворона боком отпрыгнула и заорала в два раза громче. Красная стрелочка ходуна — того, что за горкой — развернулась в нашу сторону.

— Он вас заметил! — закричал Уфимцев по мобильнику. — Он идёт к вам! Бегом к пожарной лестнице!

Я вскочила на ноги и оказалась лицом к лицу с ходуном. Нас разделяла лишь канатная сетка для лазанья, натянутая между столбами горки. Ходун стоял в метре от меня… она стояла — это была девушка. Летнее платьице тряпкой висело на измождённом теле, голые руки покрыты жёлтыми и синими следами подкожных кровоизлияний. Застывшее лицо напоминало маску; дёсны кровоточили, кровь розовой плёнкой покрывала оскаленные зубы и стекала из полуоткрытого рта. И лишь глаза, испещрённые красными звёздами лопнувших сосудов, ходили влево-вправо, механически, как маятник. Девушка была на последней стадии болезни. Она умирала.

Она увидела меня, шагнула и ударилась о сетку. Басманов схватил меня за руку и оттащил назад. Девушка рванулась вперёд, даже не пытаясь обойти препятствие, просунула в ячейки руки и голову. Задёргалась, словно муха, угодившая в паутину.

— Мы не можем так её оставить, — сказала я.

— Она запуталась в сетке, — ответил Бойко. — Она не опасна.

— Я не про то.

— А я понял, — сказал Бойко. — Мы не можем её убить. Ходуны в мёртвой зоне неприкосновенны. Если мы нарушим запрет, у живистов будут развязаны руки. Они придут и устроят здесь резню. Ты же сама понимаешь… Мне очень жаль.

— Пойдём, Ольга. — Басманов мягко потянул меня в сторону лестницы.

Металлические перекладины нагрелись на солнце; прямые лучи жарили спину, а ледяной ветер, дующий на высоте, пронизывал одежду насквозь. Но я возблагодарила ветер, когда мы добрались до крыши. Это было огромное плоское поле, усеянное зонтами вытяжных стояков, гробами кондиционеров и неподвижными вентиляторами. Из вентиляции смердело.

Уфимцев ждал нас возле надстройки выхода. Он распахнул дверь, и мы увидели лестницу, уходящую вниз в темноту. На пыльных ступенях отпечатались следы ботинок.

— Это не мои, — сказал Уфимцев.

Мы достали тазеры и стали спускаться, подсвечивая путь подствольными фонариками. На техническом этаже было темно. Вдоль стен и под потолком тянулись электрические кабели; оцинкованные короба воздуховодов взблескивали в лучах фонарей. Машинные помещения лифтов напоминали угрюмые саркофаги. Во тьме сплетались трубопроводы системы пожаротушения, блестели круглые стёкла манометров, темнели махины насосов и гидроаккумуляторов. Пахло пылью и затхлостью, как в старом нестрашном склепе. И было тихо — ни гула вентиляторов, ни шума текущей воды, только наши шаги по бетонному полу.

Четыре луча скрестились на чужеродном предмете. На полу, на туристической пенке, лежал спальный мешок. Кто-то принёс его прямо из магазина, даже ярлык не оторвав. Рядом, на плоской поверхности воздуховода, стояла полупустая бутылка минеральной воды, банка саморазогревающихся консервов и фотография в деревянной рамке. Со снимка улыбалась молодая женщина в свадебном платье.

— Её зовут Елена Зыбина, — сказала я.

В День Z она пошла по магазинам и не вернулась. Её муж, Павел Зыбин, обезумел от горя. Он приезжал и кружил вокруг мёртвой зоны, а мы следили за ним и пытались понять, что значит его очередное «Не хочу жить» — что он заражён или что ему худо на душе. Помотал он нам нервы порядком…