Эта сказка имеет реальную основу — мальчик и его поступок, остальное — вымысел.
10 мин, 7 сек 8
Как-то раз, когда он сидел у пруда, ему вдруг показалось, что в кустах у берега мелькнула рыжая шерсть. Сердце у Тёмы подпрыгнуло, он вскочил, шагнул вперёд и тихо позвал: «Псина…».
Она вышла из тени, остановилась шагах в десяти. Та же белая грудка, те же грустные глаза, только теперь в них не было ни капли надежды. Тёма сделал шаг к ней, хотел сказать хоть слово, хотел вымолить хоть тень прощения. Но Псина опустила голову, и из её горла снова вырвалось то самое уже знакомое низкое рычание — не угроза, а стена, которую она возвела между ними. Стена из обиды, которую нельзя разрушить одними словами.
Тёма замер. Она видела. Она помнила. И этого было достаточно.
Псина резко повернулась и побежала прочь, легко и стремительно, будто сбрасывая с себя даже сам его взгляд. Она исчезла за поворотом, и только шелест травы ещё несколько секунд напоминал, что она была здесь.
Это видение или реальность?
— Что за псина такая здесь обитает, интересно знать, — услышал он рядом голос.
— Извините, я с детства люблю здесь бывать, здесь думается хорошо и пруд успокаивает. Особенно люблю смотреть, как днем здесь детишки бултыхаются.
Тёма промолчал. Он так хотел сказать: «Это моя Псина!» Но предвидел другие вопросы, на которые он не хотел бы отвечать, нельзя вот так чужому раскрывать себя.
А, может, как раз и нужно?
Но, пока он молчал, человек подумал и пошел дальше, чтобы не мешать другому быть наедине с природой, с собой.
Тёма остался стоять у воды. Он больше не шептал «прости». Он просто смотрел на одинокий след на мокром песке и понимал: некоторые вещи не прощаются. Не потому что кто‑то злопамятен, а потому что боль, которую ты причинил, становится частью другого существа — и стереть её нельзя.
Пруд по‑прежнему стоял тихий, вода в нём была тёмной, почти чёрной, и только по утрам, когда первые лучи солнца касались поверхности, казалось, что в глубине мелькает что‑то светлое — будто крошечное пятнышко на носу щенка, которое никак не хочет исчезать.
Говорят, что самое горькое раскаяние приходит не тогда, когда тебя наказывают, а тогда, когда ты остаёшься один на один с тем, что сделал. И пока Тёма видел эти маленькие отпечатки на мокром песке, он помнил: нельзя отнять у кого‑то сердце и остаться прежним. Нельзя сделать больно и потом просто жить дальше, будто ничего не было.
Память о зле живёт дольше, чем само зло. Она не требует суда, не просит возмездия — она просто остаётся, тихая и неизбежная, как след маленькой лапки на берегу старого пруда. И как рычание собаки, которая не захотела простить.
1976 — 11.10.26.
Она вышла из тени, остановилась шагах в десяти. Та же белая грудка, те же грустные глаза, только теперь в них не было ни капли надежды. Тёма сделал шаг к ней, хотел сказать хоть слово, хотел вымолить хоть тень прощения. Но Псина опустила голову, и из её горла снова вырвалось то самое уже знакомое низкое рычание — не угроза, а стена, которую она возвела между ними. Стена из обиды, которую нельзя разрушить одними словами.
Тёма замер. Она видела. Она помнила. И этого было достаточно.
Псина резко повернулась и побежала прочь, легко и стремительно, будто сбрасывая с себя даже сам его взгляд. Она исчезла за поворотом, и только шелест травы ещё несколько секунд напоминал, что она была здесь.
Это видение или реальность?
— Что за псина такая здесь обитает, интересно знать, — услышал он рядом голос.
— Извините, я с детства люблю здесь бывать, здесь думается хорошо и пруд успокаивает. Особенно люблю смотреть, как днем здесь детишки бултыхаются.
Тёма промолчал. Он так хотел сказать: «Это моя Псина!» Но предвидел другие вопросы, на которые он не хотел бы отвечать, нельзя вот так чужому раскрывать себя.
А, может, как раз и нужно?
Но, пока он молчал, человек подумал и пошел дальше, чтобы не мешать другому быть наедине с природой, с собой.
Тёма остался стоять у воды. Он больше не шептал «прости». Он просто смотрел на одинокий след на мокром песке и понимал: некоторые вещи не прощаются. Не потому что кто‑то злопамятен, а потому что боль, которую ты причинил, становится частью другого существа — и стереть её нельзя.
Пруд по‑прежнему стоял тихий, вода в нём была тёмной, почти чёрной, и только по утрам, когда первые лучи солнца касались поверхности, казалось, что в глубине мелькает что‑то светлое — будто крошечное пятнышко на носу щенка, которое никак не хочет исчезать.
Говорят, что самое горькое раскаяние приходит не тогда, когда тебя наказывают, а тогда, когда ты остаёшься один на один с тем, что сделал. И пока Тёма видел эти маленькие отпечатки на мокром песке, он помнил: нельзя отнять у кого‑то сердце и остаться прежним. Нельзя сделать больно и потом просто жить дальше, будто ничего не было.
Память о зле живёт дольше, чем само зло. Она не требует суда, не просит возмездия — она просто остаётся, тихая и неизбежная, как след маленькой лапки на берегу старого пруда. И как рычание собаки, которая не захотела простить.
1976 — 11.10.26.
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 3 из 3
