Блажен муж, направляющий сына своего на путь истинный, в коем тот будет восхищен бичеванием. Альберт Фиш…
22 мин, 59 сек 1028
Попадавшихся на пути людей она отпихивала свободной рукой, и Минакову, плывшему за ней в алкогольном тумане, казалось, что она продолжает тихо мяукать.
«Странные все же женщины интересуются литературой, — думал он. — Нормальные бабы должны любить деньги, а не это скопление строк и слов».
— Не так быстро, — попросил он.
Впереди темное ночное море сливалось с ночным небом, делясь между собой звездами и кораблями.
— Постоим на пляже, — то ли попросила, то ли приказала она. И добавила почти испуганно, когда у него в кармане зазвонил телефон: — Не отвечай!
— Слушай, — раздраженно произнес Минаков, вытаскивая мобилку, — не гони лошадей. Я успею и ответить на звонок, и постоять с тобой.
Длинные ноги и маленькие причуды — это, конечно, хорошо, но он терпеть не мог, когда женщина начинала им командовать.
— Алло.
Звонил организатор фестиваля узнать, всем ли довольна звезда и не желает ли продолжить ночные посиделки в ресторане. Звезда соврала, что уже в отеле и готовится ко сну. Когда занудливый организатор наконец отключился, Глеб обнаружил, что стоит на проспекте один.
«Мать твою, — подумал он, вертя головой. — Если эта дурочка смылась, придется действительно возвращаться в паршивый отель».
Яркий свет фонарей и рекламы не дотягивался своими электрическими лапками до пляжа, и в темноте у самого моря писатель различил одинокую фигурку. Он перепрыгнул через парапет, захрустел по мокрому песку туфлями. Из полумрака выплыли очертания Нины. Она стояла, обхватив руками плечи, и морской бриз развевал ее волосы.
— А вот и беглянка…
Минаков осекся, услышав, что Нина бормочет что-то, будто молится набегающим волнам. Он поравнялся с ней у черты прибоя и прислушался.
— Перед глазами, после долгих километров бурого гравия, наконец-то возник неровно очерченный, словно первый шаг ребенка, край горизонта. Цвет хлынул на меня и сшиб с ног, я лишь отупело смотрел вдаль, едва различая, как полоса насыщенно синего сменяла голубоватый, а затем глубоко зеленый. Я бросился вперед, снимая на ходу шарф, стягивая перчатки и расшнуровывая ботинки, чтобы вобрать через поры холод и соль декабрьского моря. Вдруг вода забурлила: на водной глади появлялись пузырьки воздуха, громко лопаясь и отдавая серой. Я отступил. В голове щелкнуло, и я уже представлял себе обнаженную деву, которая выйдет из утренней пены и пропоет сладким голосом оду любви. Я замер в ожидании и каком-то сладостном предвкушении — наверное, так ждут смерти, опасаясь и одновременно наслаждаясь.
Сквозь морок водки, пива, коньяка и коктейлей Минаков попытался вспомнить, где он слышал этот отрывок раньше.
— Это же… Вот черт…
Да, он вспомнил. Он не просто слышал — он сам написал то, что читала Нина наизусть.
— Это же из моих «Рабов». Слово в слово. Как ты это запомнила?
— У меня хорошая память, — улыбнулась она широко. — Я знаю твой роман от первой до последней буквы.
Минаков взглянул в ее глаза изумленно и понял, что она не врет. Весь роман на память. Триста сорок три страницы.
Легкое беспокойство закралось в душу писателя.
— Сколько же раз нужно было прочитать его?…
— Один. Всего один раз. Я никогда не перечитываю. Я знаю на память все книги, которые прочла.
— Ты разыгрываешь меня.
Она прикрыла веки и продекламировала:
— Полчаса спустя солнце выглянуло из-за туч, и на подъездной аллее у дома Гэтсби показался автофургон с провизией для слуг — хозяин, я был уверен, и куска не проглотил бы. В верхнем этаже горничная стала открывать окна… Она поочередно показывалась в каждом из них, а дойдя до большого фонаря в центре, высунулась наружу и задумчиво сплюнула в сад. Пора было возвращаться. Пока вокруг шумел дождь, я как будто слышал в гостиной их голоса, то ровные, то вдруг повышающиеся в порыве волнения… Но сейчас, когда все стихло, мне казалось, что и там наступила тишина.
Минаков слушал, затаив дыхание.
— Это Фицджеральд, — закончила Нина все с той же улыбкой, — «Великий Гэтсби».
Глеб, к его стыду, не читал Фицджеральда, но у него не было повода сомневаться, что он услышал только что отрывок из «Гэтсби».
— Ты же уникум! — воскликнул он искренне. — И ты работаешь медсестрой с таким талантом? Ты могла бы зарабатывать на этом большие деньги, например…
Нина перебила писателя, неуклюже сунувшись в его объятия и впечатывая свои губы в его раскрывшийся от удивления рот. Удивление сменилось страстью, когда их языки соединились. Нина целовалась так же по-детски, как двигалась, но ее открытость распаляла Глеба. Его руки уже тискали маленькие, немного костлявые ягодицы девушки. Сначала сквозь юбку, потом — сквозь трусики танга, наконец, под ними. Его ладони деловито сдавили прохладную плоть.
Нина не останавливала писателя, тычась, как котенок, губами в его губы.
Он прижал ее к себе крепко, так, чтоб она могла ощущать его эрекцию. Пальцы скользнули между ее ног сзади, в жесткие волосы, в поисках влажного тепла. Однако там было очень сухо и так же прохладно. Сквозь возбуждение Глеб отметил, что ни дыхание девушки, ни ее пульс не сбились, как должно было быть.
«Странные все же женщины интересуются литературой, — думал он. — Нормальные бабы должны любить деньги, а не это скопление строк и слов».
— Не так быстро, — попросил он.
Впереди темное ночное море сливалось с ночным небом, делясь между собой звездами и кораблями.
— Постоим на пляже, — то ли попросила, то ли приказала она. И добавила почти испуганно, когда у него в кармане зазвонил телефон: — Не отвечай!
— Слушай, — раздраженно произнес Минаков, вытаскивая мобилку, — не гони лошадей. Я успею и ответить на звонок, и постоять с тобой.
Длинные ноги и маленькие причуды — это, конечно, хорошо, но он терпеть не мог, когда женщина начинала им командовать.
— Алло.
Звонил организатор фестиваля узнать, всем ли довольна звезда и не желает ли продолжить ночные посиделки в ресторане. Звезда соврала, что уже в отеле и готовится ко сну. Когда занудливый организатор наконец отключился, Глеб обнаружил, что стоит на проспекте один.
«Мать твою, — подумал он, вертя головой. — Если эта дурочка смылась, придется действительно возвращаться в паршивый отель».
Яркий свет фонарей и рекламы не дотягивался своими электрическими лапками до пляжа, и в темноте у самого моря писатель различил одинокую фигурку. Он перепрыгнул через парапет, захрустел по мокрому песку туфлями. Из полумрака выплыли очертания Нины. Она стояла, обхватив руками плечи, и морской бриз развевал ее волосы.
— А вот и беглянка…
Минаков осекся, услышав, что Нина бормочет что-то, будто молится набегающим волнам. Он поравнялся с ней у черты прибоя и прислушался.
— Перед глазами, после долгих километров бурого гравия, наконец-то возник неровно очерченный, словно первый шаг ребенка, край горизонта. Цвет хлынул на меня и сшиб с ног, я лишь отупело смотрел вдаль, едва различая, как полоса насыщенно синего сменяла голубоватый, а затем глубоко зеленый. Я бросился вперед, снимая на ходу шарф, стягивая перчатки и расшнуровывая ботинки, чтобы вобрать через поры холод и соль декабрьского моря. Вдруг вода забурлила: на водной глади появлялись пузырьки воздуха, громко лопаясь и отдавая серой. Я отступил. В голове щелкнуло, и я уже представлял себе обнаженную деву, которая выйдет из утренней пены и пропоет сладким голосом оду любви. Я замер в ожидании и каком-то сладостном предвкушении — наверное, так ждут смерти, опасаясь и одновременно наслаждаясь.
Сквозь морок водки, пива, коньяка и коктейлей Минаков попытался вспомнить, где он слышал этот отрывок раньше.
— Это же… Вот черт…
Да, он вспомнил. Он не просто слышал — он сам написал то, что читала Нина наизусть.
— Это же из моих «Рабов». Слово в слово. Как ты это запомнила?
— У меня хорошая память, — улыбнулась она широко. — Я знаю твой роман от первой до последней буквы.
Минаков взглянул в ее глаза изумленно и понял, что она не врет. Весь роман на память. Триста сорок три страницы.
Легкое беспокойство закралось в душу писателя.
— Сколько же раз нужно было прочитать его?…
— Один. Всего один раз. Я никогда не перечитываю. Я знаю на память все книги, которые прочла.
— Ты разыгрываешь меня.
Она прикрыла веки и продекламировала:
— Полчаса спустя солнце выглянуло из-за туч, и на подъездной аллее у дома Гэтсби показался автофургон с провизией для слуг — хозяин, я был уверен, и куска не проглотил бы. В верхнем этаже горничная стала открывать окна… Она поочередно показывалась в каждом из них, а дойдя до большого фонаря в центре, высунулась наружу и задумчиво сплюнула в сад. Пора было возвращаться. Пока вокруг шумел дождь, я как будто слышал в гостиной их голоса, то ровные, то вдруг повышающиеся в порыве волнения… Но сейчас, когда все стихло, мне казалось, что и там наступила тишина.
Минаков слушал, затаив дыхание.
— Это Фицджеральд, — закончила Нина все с той же улыбкой, — «Великий Гэтсби».
Глеб, к его стыду, не читал Фицджеральда, но у него не было повода сомневаться, что он услышал только что отрывок из «Гэтсби».
— Ты же уникум! — воскликнул он искренне. — И ты работаешь медсестрой с таким талантом? Ты могла бы зарабатывать на этом большие деньги, например…
Нина перебила писателя, неуклюже сунувшись в его объятия и впечатывая свои губы в его раскрывшийся от удивления рот. Удивление сменилось страстью, когда их языки соединились. Нина целовалась так же по-детски, как двигалась, но ее открытость распаляла Глеба. Его руки уже тискали маленькие, немного костлявые ягодицы девушки. Сначала сквозь юбку, потом — сквозь трусики танга, наконец, под ними. Его ладони деловито сдавили прохладную плоть.
Нина не останавливала писателя, тычась, как котенок, губами в его губы.
Он прижал ее к себе крепко, так, чтоб она могла ощущать его эрекцию. Пальцы скользнули между ее ног сзади, в жесткие волосы, в поисках влажного тепла. Однако там было очень сухо и так же прохладно. Сквозь возбуждение Глеб отметил, что ни дыхание девушки, ни ее пульс не сбились, как должно было быть.
Страница 3 из 7
