Передвижные домики испанских цыган — Вардо. Почему? в сотый раз задаю себе вопрос. Почему?
98 мин, 27 сек 15135
Неловко пошевелился: из-под моей ноги, упал камешек, арбалет был у меня на взводе, не мешкая, выстрелил, две стрелы пробили вожаку со шрамом на щеке голову в шлеме насквозь. Он ещё не упал, как новые две стрелы свалили переднюю лошадь, загораживая узкий проход. Следующий выстрел, и вторая лошадь, заржав, приподнялась, сбрасывая седока сваливаясь, перекрыла выход сзади. Стрелы полетели в мою сторону. Одну из них поймав, переломил, смеясь над ними.
Переместившись, увидел, как двое поднимались в расщелине и так ловко, что ещё немного, и они были бы наверху. Одного я сразил арбалетом, пробив ему грудь, а второго достал кинжалом, кинув в него с десяти шагов прямо в горло. Я не стал ждать следующих, а ринулся вниз, успев кинуть ещё два кинжала. Осталось пятеро, шестерых я убил, один со сломанной ногой не мог выбраться из под придавившей его мёртвой лошади. На маленьком пятачке мечами не намахаешься.
Сделав сальто, оттолкнувшись от скалы, перекувырнулся над их головами приседая, полоснул, в одной руке держа наваху, по голени, а в другой руке изогнутым мечом-фальчионом перерубил руку с кинжалом. Ныряя и уворачиваясь, подпрыгивая, наносил удар за ударом.
Неужели это я, простой виноградарь, один, справился с двенадцатью бандитами — многие, из которых прошли с крестоносцами через не одну битву.
Как точно я бил, мой кинжал находил щель между пластинами кольчуги, находя самые уязвимые места.
Но время на раздумья у меня не было, там за спиной мой табор.
Рассовав кинжалы за поясом, выдирая стрелы арбалета, устремился к своему коню. Зарядив арбалет на скаку, помчался к своим. Я слышал крики и стоны. Несколько открытых вардо горели.
И главное, нападающие были — по крайней мере, большая часть из них — иезуиты и доминиканцы. Безжалостные, умелые наводящие ужас — воины Церкви.
Исидо держась двумя руками за огромный двуручный меч, стоя на телеге, махал им, как пушинкой, разил одного за другим. Три выстрела в спину противника сразили троих, образуя брешь перед Исидо. Меня заметили и три иезуита в плащах в кирасах и широкополых шлемах закрывающие их головы, ринулись мне на встречу.
Остановив резко коня, выстрелил три раза и все трое рухнули как подрубленные. В таборе заметили меня, подбадривая меня и себя криками.
— Мигель, Мигелито, задай им жару.
По-видимому, главный доминиканец, который сидел, не шевелясь на красивом арабском скакуне наблюдая за битвой, что-то прокричал, указывая мечом на меня. Восемь, или девять арабов морисков улюлюкая, размахивая изогнутыми мечами, лавиной устремились на меня. Место позволяло им рассредоточиться.
В голове вспыхнуло, всё моё тело налилось и мне казалось, я увеличился в размерах. Разведя руки в сторону, почувствовал Силу. Из ладоней вырвались два светящихся сгустка, они, искрясь, соединились, и я их швырнул в сторону мчавшихся арабов. Светящийся жгут разбух, вытягиваясь, выкручиваясь, стремительно полетел в их сторону и я не мене потрясенный, чем все остальные увидел, как жгут испепелил всадников и лошадей.
Все замерли, но не я, мой арбалет нашёл главного доминиканца, на щите которого была нарисована голова собаки с факелом в зубах, и две стрелы пробивая тяжёлые доспехи, свалили его наземь. Оставшиеся в живых бандиты, стремглав понеслись обратно в сторону ущелья, но их всех поразили стрелы цыган.
Исидо в кольчуге тяжело дыша с радостью, но там, в глубине глаз затаился страх — смотрел на меня.
Табор сильно поредел, а главное и непоправимое. Погибла Пашута. Умерла моя Куколка, которая вдохнула в меня новую жизнь и относилась ко мне, как к сыну. Две стрелы почти вертикально вонзились в её тело, она была в открытом вардо и это её погубило.
«Моя смерть придёт сверху». Она видела свой конец.
Похоронили всех своих в укромном месте. (Гитаны прячут могилы от посторонних, а осквернённое вардо — смертью, сжигают вместе с погибшим, или умершим.) Вардо Пашуты сожгли вместе с ней. Погибла и часть детей: мальчишки помогали взрослым, поднося стрелы и перезаряжая арбалеты.
Исидо собрал всё оружие, забрав его, и там где я уничтожил двенадцать бандитов.
Исидо резко изменился, стал замкнутым — он знал свою участь, через год после смерти Пашуты придёт и его черёд. И безжалостное время уже отмеряло его последний путь. Он сторонился своих соплеменников, всё чаще уединяясь, и уже не так часто пел сидя у костра, как бывало это раньше.
А голос мощный, красивый на модуляции, очень глубокий, затрагивал каждого. Табор, успокаиваясь, собирался, рядом разжигая костры, женщины варили похлёбку. Какие это были невероятные вечера.
Бездонное чёрное небо над головой — Андалузии, или Арагона, Галисии, или Наварры, к голосу Исидо Родригеса робко по одному пристраивались голоса других цыган. Вечные странники, идущие по Миру, погибающие, но не признающие рабства.
Свобода, как догмат и ничто не могло их заставить изменить уклад своей жизни.
Голос без слов, одни горловые модуляции говорили о жизни гораздо больше. Это было глубинное пение.
Переместившись, увидел, как двое поднимались в расщелине и так ловко, что ещё немного, и они были бы наверху. Одного я сразил арбалетом, пробив ему грудь, а второго достал кинжалом, кинув в него с десяти шагов прямо в горло. Я не стал ждать следующих, а ринулся вниз, успев кинуть ещё два кинжала. Осталось пятеро, шестерых я убил, один со сломанной ногой не мог выбраться из под придавившей его мёртвой лошади. На маленьком пятачке мечами не намахаешься.
Сделав сальто, оттолкнувшись от скалы, перекувырнулся над их головами приседая, полоснул, в одной руке держа наваху, по голени, а в другой руке изогнутым мечом-фальчионом перерубил руку с кинжалом. Ныряя и уворачиваясь, подпрыгивая, наносил удар за ударом.
Неужели это я, простой виноградарь, один, справился с двенадцатью бандитами — многие, из которых прошли с крестоносцами через не одну битву.
Как точно я бил, мой кинжал находил щель между пластинами кольчуги, находя самые уязвимые места.
Но время на раздумья у меня не было, там за спиной мой табор.
Рассовав кинжалы за поясом, выдирая стрелы арбалета, устремился к своему коню. Зарядив арбалет на скаку, помчался к своим. Я слышал крики и стоны. Несколько открытых вардо горели.
И главное, нападающие были — по крайней мере, большая часть из них — иезуиты и доминиканцы. Безжалостные, умелые наводящие ужас — воины Церкви.
Исидо держась двумя руками за огромный двуручный меч, стоя на телеге, махал им, как пушинкой, разил одного за другим. Три выстрела в спину противника сразили троих, образуя брешь перед Исидо. Меня заметили и три иезуита в плащах в кирасах и широкополых шлемах закрывающие их головы, ринулись мне на встречу.
Остановив резко коня, выстрелил три раза и все трое рухнули как подрубленные. В таборе заметили меня, подбадривая меня и себя криками.
— Мигель, Мигелито, задай им жару.
По-видимому, главный доминиканец, который сидел, не шевелясь на красивом арабском скакуне наблюдая за битвой, что-то прокричал, указывая мечом на меня. Восемь, или девять арабов морисков улюлюкая, размахивая изогнутыми мечами, лавиной устремились на меня. Место позволяло им рассредоточиться.
В голове вспыхнуло, всё моё тело налилось и мне казалось, я увеличился в размерах. Разведя руки в сторону, почувствовал Силу. Из ладоней вырвались два светящихся сгустка, они, искрясь, соединились, и я их швырнул в сторону мчавшихся арабов. Светящийся жгут разбух, вытягиваясь, выкручиваясь, стремительно полетел в их сторону и я не мене потрясенный, чем все остальные увидел, как жгут испепелил всадников и лошадей.
Все замерли, но не я, мой арбалет нашёл главного доминиканца, на щите которого была нарисована голова собаки с факелом в зубах, и две стрелы пробивая тяжёлые доспехи, свалили его наземь. Оставшиеся в живых бандиты, стремглав понеслись обратно в сторону ущелья, но их всех поразили стрелы цыган.
Исидо в кольчуге тяжело дыша с радостью, но там, в глубине глаз затаился страх — смотрел на меня.
Табор сильно поредел, а главное и непоправимое. Погибла Пашута. Умерла моя Куколка, которая вдохнула в меня новую жизнь и относилась ко мне, как к сыну. Две стрелы почти вертикально вонзились в её тело, она была в открытом вардо и это её погубило.
«Моя смерть придёт сверху». Она видела свой конец.
Похоронили всех своих в укромном месте. (Гитаны прячут могилы от посторонних, а осквернённое вардо — смертью, сжигают вместе с погибшим, или умершим.) Вардо Пашуты сожгли вместе с ней. Погибла и часть детей: мальчишки помогали взрослым, поднося стрелы и перезаряжая арбалеты.
Исидо собрал всё оружие, забрав его, и там где я уничтожил двенадцать бандитов.
Исидо резко изменился, стал замкнутым — он знал свою участь, через год после смерти Пашуты придёт и его черёд. И безжалостное время уже отмеряло его последний путь. Он сторонился своих соплеменников, всё чаще уединяясь, и уже не так часто пел сидя у костра, как бывало это раньше.
А голос мощный, красивый на модуляции, очень глубокий, затрагивал каждого. Табор, успокаиваясь, собирался, рядом разжигая костры, женщины варили похлёбку. Какие это были невероятные вечера.
Бездонное чёрное небо над головой — Андалузии, или Арагона, Галисии, или Наварры, к голосу Исидо Родригеса робко по одному пристраивались голоса других цыган. Вечные странники, идущие по Миру, погибающие, но не признающие рабства.
Свобода, как догмат и ничто не могло их заставить изменить уклад своей жизни.
Голос без слов, одни горловые модуляции говорили о жизни гораздо больше. Это было глубинное пение.
Страница 8 из 26
