Миниатюры 666

Пробуждение

Тишина давно стала привычной, поэтому пение птиц казалось церковным гимном, а стук дятла — барабанной дробью. Он уже и забыл, что такое звук, равно как и что такое цвет… Цвет… Воспоминание об этом слове вызвало ассоциации с другим. Свет… Солнечный свет, яркий свет оранжевого светила, летом допоздна не покидавшего небосвод. Небосвод был голубым, а Солнце — желтым… Как давно это было… Давно… Представления о времени тоже были размазаны и стерты. Давно… Нет, это слово не подходило для описания вечности, в которой он пребывал… Для описания вечности вообще не подходило ни одно слово в мире… В мире… Мира больше не было! Существовала только тишина, зависшая в пустоте. Пустота, помноженная на тишину… И движение… Он проснулся уже давно, и каким-то чувством, одним пяти, давно забытых и ни разу не использованных с тех пор, как… как пришла вечность, ощущал, что движется. Он ощущал, опять таки, с трудом вспоминая значение слова ощущать, что его колыбель движется вверх. Медленно, не торопясь, возносит его все выше и выше… И он знал, что это движение имеет какой-то смысл… Что однажды колыбель вынесет его из вечности, и тогда вновь вернутся цвет, свет, звук и даже запах… Иногда, сквозь пение птиц, он различал шорох других колыбелей, тоже поднимающихся вверх, выталкиваемых из бездны вечности какой-то силой. Силой, которой нельзя было противиться… Нельзя, да и не хотелось, потому что шестым чувством, остро отточенным в вечности, он ощущал, что это движение несет в себе благо… И то же самое шестое чувство подсказывало, что ждать осталось недолго… Вдруг пение птиц сменил другой звук. Он узнал этот звук, вспомнил его, извлек из своей памяти, большая часть которой канула в вечности. То был звук шагов… И голоса… Он не понимал языка, на котором они говорили, не различал тональности, и силясь отыскать в памяти образ тех, кому они могли принадлежать, никак не находил его. Эта часть памяти канула в вечность, ибо вечность более не считала ее нужной.

Что-то пронзило слой тьмы над ним, острым концом коснулось его лба, а затем исчезло туда, откуда пришло, позволив тонкому лучику солнечного света проникнуть в его колыбель. Свет… Солнечный свет… Острое нечто вновь вонзилось в его тело, на этот раз уткнувшись в грудную клетку, и снова исчезло раньше, чем он успел сделать что-либо. В третий раз его рука была быстрее, чем тонкий острый предмет, пришедший сверху. Он схватил его, и потянул на себя, наслаждаясь собственной силой и мощью. Удивленный возглас над ним сменился испуганным, когда предмет, нарушивший его покой, прошел сквозь слой земли, и оказался в его руках.

Цветок… То был цветок — забытое слово из прошлого.

И в этот миг к нему пришло озарение. Голос вечности, шепнувшей Время пришло. Движение колыбели было завершено, пришла пора проснуться! И дав волю своей мощи, он вскинул руки, прорывая заслон тьмы, зная, что то же самое делают сотни и тысячи его собратьев… Время пришло… — Кажется здесь… — Ты уверен?

— Да, вроде… Я здесь не был лет восемь, но ничего, вроде бы, и не изменилось.

— А чему тут меняться?

— Резонно… Как его звали? Надпись на камне почти стерлась, ничего не разобрать.

— Сергей Трофимович… — Ты его вообще знал?

— Мне было пять лет, когда он умер. Помню, но смутно. Он, собственно и не родственник мне, так, седьмая вода на киселе, но мама просила прибраться тут, да цветы поставить… — Так давай, действуй!

— А ты что же, руководить будешь?

— А то… Шорох разгребаемых листьев, невнятное бормотание, треск рвущейся материи, упоминание чьей-то матери… — Ты глянь-ка, могила как просела. Надо как-нибудь сюда отсева привезти.

— Да ты оглянись вокруг, они тут все просели, вон, на одной даже камень упал.

— Жутковато тут все-таки… — Так ты додумался пойти могилку дядюшки проведать шестого июля… Ты бы еще пятницу выбрал, чтоб на тринадцатое выпадала! Ставь цветы, да пошли… — Ставлю… Нет, тут он упадет… Может быть тут? Нет, тоже падает… Черт! Прикинь, он туда, вниз, провалился!

— Как провалился?

— Весь! У меня его как будто вырывало из рук!

— Смотри!

— Какого хрена?!

Запах сырой земли и разложения, грохот рушащихся могильных камней, треск ломающегося дерева… Крик. Упоминание божьей матери…