Мистерии брянского леса

Затихла метель, и в стерильное, безлунное небо ночь выстругала сонмы сверкающих созвездий. Они звенели, дребезжали холодными бликами от трескучего, залютовавшего мороза, россыпью серебра отражаясь на снегу. В чёрно-синей бездне, подступившей со всех сторон, окрепшая стужа выткала тонкие, незримые узоры. Они витали в пространстве, цеплялись за провалившийся горизонт, колдовской паутиной пронизывая душу. Что-то прекрасное и гибельное было в зиме. Кощеева тьма исторгала свою первородную симфонию, разливала в холоде надрывную песнь, лезвием запредельной музыки вскрывала чувства, хулила забвением всё живое и источающее энергию и тепло. Голый ветер лишь изредка настигал замёрзшие ветви, веял в их заснеженных гроздьях хором нечеловеских шёпотов. Я шёл по кромке открытого поля, обрамлённого растворяющимися в темноте провалами глухой чащи. Немного загодя до этого я всё же вкусил мухоморов. Доза была на этот раз непомерной. Нагрев в котелке воды, и, несколько поколебавшись, я утрамбовал в железную кружку ломких шляпок почти доверху, настояв жидкость дольше обычного. Золотистый отвар вкушал с отвращением, едва не выблевав полупустой желудок наружу. Организм инстинктивно наотрез отказывался принимать в себя настой, да и ещё и с такой фатальной концентрацией. Приходилось пить короткими глотками, заткнув нос, дабы сдюжить вкус омерзительного пойла. Когда тошнота унялась, я присыпал костерок снегом и двинулся в дальнейший путь. Не хотелось сидеть на одном месте, нездешний зов увлекал затеряться в безмолвной, необъятной тьме. Сначала я почувствовал потерю координации. Пьяно спотыкаясь, равновесие уходило из-под ног; в голове что-то необратимо трансформировалось. Зато зрение и слух обострились до невероятных пределов: казалось, что я способен теперь расслышать каждый шорох в многокилометровом радиусе, а глаза прекрасно адаптировались в темноте и различали любую деталь. До нуля притупился страх, возникло незнакомое раньше ощущение: какой-то эфемерный орган цветком раскрылся внутри, и чудилось, что можно нащупать на расстоянии чьё-нибудь постороннее присутствие. Сканер восприятия подсказывал, что поблизости нет вообще никого, кроме меня: ни зверей, ни людей сейчас здесь не обитало. Правда, один раз я будто почуял волчий запах, но страх не успел даже родиться, и я мысленно подавил его зародыш в недрах живота. Явственно привиделось, как свирепые пасти разрывают и потрошат тело, яростно настигают и голодными клыками вгрызаются в свежую плоть. Я усмехнулся и рукой будто отвёл от себя эту угрозу, смахнул в сторону. Грудь полнило хмельное бесстрашие, в голове шумело, а ноги заплетались в неуклюжем танце. Из леса выглянул бледно светящийся сгусток и завис среди снежных макушек. Я шёл ему на встречу, расставив руки в стороны. До странной субстанции было около пятисот метров, но заставить себя передвигаться быстрее не получалось: движения становились всё более медленными и заторможенными. В кронах сочилось отстранённым свечением что-то неживое, нездешнее, не имеющее телесной оболочки и земного органического тепла. Оно видело меня, оно пристально наблюдало за мной, то прячась среди стволов, то вновь выплывая на моё обозрение. Как никогда, я чувствовал близость контакта с потусторонним. Внутренние сферы разверзлись, высвободили сокрытые силы, рушащие теперь грани миров всецело и без остатка. Вследствии метаморфоз, которые провёл со мной красный мухомор, теперь ничто не могло воспрепятствовать единению с тайными мистериями лесного духа. Светящийся объект парил в поле моего зрения, пока не скрылся в непроглядной мгле, когда я ступил на скользкий наст заледенелого болотца. Внимание сразу привлёк странный покосившийся пень, торчащий изо льда, похожий на выросший до невероятных размеров, заметённый снеговым убором гриб, вымахавший выше человеческого роста. Чувствовалось, что здесь находится кто-то ещё. Я приблизился вплотную, и расчистив ладонью холодный снежок, почувствовал поверхность проржавленного железа. Что это такое может быть? С обратной стороны конструкции зиял проём входа, куда хоть и с трудом, но можно было протиснуться. Да ведь это была та самая ракета Всеволода! Точно! Сомнений тут быть не могло! Сзади послышалось знакомое мяуканье. Пристальные жёлтые глаза отражали в себе поблескивающие морозные хрусталики. Помотав головой, кот отряхнулся от снега, и без лишних церемоний шмыгнул в тёмную амбразуру ковчега. Без колебаний, избоченившись, я пролез следом в ракету. Внутри было совершенно ничего не разглядеть. Я ощупал стены каркаса, пол и купол потолка; было довольно тесно и неудобно. Никаких приборов или рычажков управления руки не отыскали. Странно, но как будто внутри не присутствовало и кота: не столкнуться с ним в тесном, замкнутом помещении было бы невозможно. Ну и что? Абсолютно пустой сарай, как Всеволод вообще мог куда-то полететь на этом? Просто сколоченная жестянка, которая в быту бы сгодилась для хранения разве что грабель и лопат, или для пользования отхожих нужд на сельском участке. Металл промёрз, ракета излучала лютый холод, и пока я шарился по пустующим стенам, основательно, до дрожи окоченел. Я захотел выбраться наружу, но не тут-то было: выход оказался замурован, как будто его и не было вовсе. Сославшись на не совсем трезвый рассудок, я стал нащупывать в кромешной тьме проём с другой стороны, но его не было и там! Я даже немного пришёл в себя, и мухоморный хмель на короткое время отступил. Тем не менее, овальное отверстие, через которое я сюда пролез, отсутствовало. Никакой двери, которая бы могла меня захлопнуть в железном грибе, я не заметил, когда был снаружи. Чертовщина какая! Я забарабанил по стенам, в надежде сломать ослабший от времени и хлипкий на вид металл, но ракета была смастерена на совесть, к тому же не хватало размаха нанести удары помощнее. Ковчег гулко, резонирующе содрогался от ударов, но его фюзеляж оказался прочным и крепко выдерживал все мои тщетные попытки его сокрушить. Я беспомощно всплеснул руками, хлопнув себя по ляжкам, заточённый в холодной стальной темнице среди глухого леса. Умереть от переохлаждения ещё до наступления рассвета, лучики которого из этой заизолированной банки всё равно никак не узреть, было единственным теперь оставшимся исходом, если ничего не придумать. Но что тут придумаешь? На что уповать в этот раз? А мухомор тем временем всецело завладевал мной. Вещество просочилось глубоко в мозг, расщепляя сознание на пчелиные соты. Словно режущие помехи, реальность искажалась, плющилась, сыпалась, и по крупицам собиралась вновь; каждый раз в ней было что-то иначе, нежели в прежний, как будто Создатель крутил свой калейдоскоп вероятностей через веретено моего разума. Всё это проступало как бы откуда-то изнутри, наслаивалось на окружающую чёрную тьму перед глазами. Я увязал в ней, как в поминальном киселе. Становилось всё сложнее справляться с немыслимым потоком, извергаемым одурманенным мозгом. Гипотетическая встреча с оголодавшими волками, там, в поле, теперь казалась лучшим из исходов и просто детской шалостью. Происходила аннигиляция сознания, растворение личности в гудящем луче, пробившем голову и купол ракеты, высвободившемся наружу, опалив своей знойной энергией чёрное лоно неба. Луч сжигал память, сжигал мысли и всякое напоминание о том, что я человек и у меня есть имя. Преломляясь сквозь атмосферу, он уносился в бесконечность, за окоём червоточины — коловращающейся прорехи самого бытия и всякого существования. Слепящий квазар словно очищал от лишнего и ненужного, испепелял облепившие присоски человеческих условностей. Оголял чистое и первозданное естество моей ничтожности, как и всякого рождённого существа во Вселенной. Я никогда не испытывал такого тяжёлого ужаса, первородного и стихийного — всё предшествующее казалось всего лишь ясельными испугами. Когда сбиваются настройки, и краешком глаза на миг выглядываешь за границы дозволенного, то природа сама берётся отрегулировать ошибку, и применяет самые садистские методы, дабы наказать и предупредить о неизмеримом безумстве дальнейшего погружения. Возможно, сам Бог не познал до конца своё творение, удивительное безмерное детище. Если бы он создал мир, в котором всё сам заранее знает и видит, то в этом бы не было смысла. Он оставил себе и всему сущему непостижимую тайну, которая клубится в нём самом и каждом его создании, катализирует жажду безграничного поиска, но ухватить её за краешек, за ускользающий из рук отросток, развернуть и всецело проникнуть в бездну её очей не может никто. Так устроен мир, его суть недосягаема и прекрасна во вселенских широтах, неуловима и навечно необузданна. К тайне можно лишь приблизиться, обжечься её дыханием и ворваться в некую иную плоскость пребывания в существовании, пусть и на самую краткую долю мига. Для этого нужно что-то перешагнуть. Пусть и насильственно, разрываясь на куски от запредельного ужаса, необходимо было очиститься от всего мирского, опалиться, как несведущий мотылёк об раскалённую спираль и сгореть дотла, превращаясь в крошечный сноп мимолётных космических искр. Мудрый гриб, бряцая бубенцами древних камланий, исполнил волю употребившего его, активировался в случайно выведенной алхимической пропорции отвара, в подходящем времени, нужном настрое и месте. Теперь мухомор не остановить. Он будет безжалостно разгонять свой стихийный бег по нейронам вспененного мозга, пока не наступит безграничный коллапс, либо избавление по Его милостивой воле. Это раздавливающий, разбивающий реальность на острые осколки опыт, который не всякому суждено пережить. Ракету наполняла вибрация, внизу что-то загремело, затрещал изломами сковавший сопла лёд. Ковчег брыкнулся, и я ударился головой о купол потолка. Под основанием больше не ощущалось земной тверди, неизвестная сила поднимала ракету ввысь. В это было сложно поверить, но она медленно взлетала. Больше даже поразило то, что я явственно теперь видел проём выхода, он впускал внутрь холодный воздух, перед глазами мельтешили закутанные в снеговую шубу еловые ветви. Я аккуратно высунул голову: высота уже была приличная, ракета почти достигла самых макушек. Когда она поднялась ещё выше, взору предстала завораживающая тёмная даль зимней ночи, безбрежный простор лесов покрывала жемчужная снежная шаль. Вновь занималась, усиливалась вьюга, но прибывшие тучи не успели полностью заполонить небо, и из мутных прогалов местами мне ещё подмигивали яркие звёзды. Ракета накренилась, набрав, быть может, свою максимальную высоту, и полетела теперь строго вперёд. Я едва не вывалился в проём на нежданном вираже, но вовремя расставив руки и ноги в стороны, насколько позволяло место, плотно упёрся в стены, словно витрувианский человек, и застопорил своё падение. Ракета взвинтила скорость, лес внизу казался близким и проглядывались его наконечники шапок, но из-за разгулявшейся метели, вперемешку с ночной мглой всё заполонила серая пелена — бешеный, кружевной пляс океана снежинок. Всё это снова напомнило сны, изначально побудившие к поиску сакрального, потаённого места. Почём знать, в какие дали и странствия несёт меня летающий железный гриб? Не в силах больше совладать со своим состоянием, я окончательно лишился себя, шатко балансировал на краю бездонной пропасти, где-то между осями координат пространства и времени. Осознание себя было погребено под вихрем первозданного хаоса, царившего в агонизирующем разуме. Я стал частью вселенского гула, пульсацией плазменного луча, уносившего всё былое за пределы всяких представлений и мыслей, в первородное ничто. Ракета мёртвой птицей канула вниз. Творец ковчега не довёл его до совершенства, и в итоге избрал совершенно другую технологию, отправившую его на небеса. Незавершённый корабль, взлетевший вопреки всем законам природы, теперь нёсся в стремительном падении назад к земле, покорно повинуясь силе гравитации. Сминая ветви, щёлкая поломанными сучками и обдирая кору, ракета вонзилась в стылую землю, потерпев своё второе крушение с момента своего создания. Моё потерянное, не принадлежавшее себе в эти минуты тело вывалилось из проёма за мгновение до того, как летательный аппарат истощился неведомой энергией. Обмякшим комком я рухнул в глубокий сугроб, и хотя он и несколько смягчил падение, десятки переломов и травм мне обеспечили удары о крепкие сучья старой сосны. Тело лишь чудом не размозжило в лепёшку. Возможно, этому поспособствовало изменённое шиворот-навыворот состояние сознания, придавшее телу некие защитные свойства, ведь я даже не почувствовал никакой боли. Разум померк, и внутри всё умолкло. Потеряв раздолье для воплощения своей силы, дух древнего напитка покинул элиминировавшее сознание. Смерть меня тоже пока обошла стороной. Осталась лишь тишина и небытие полной отключки. Чьи-то сильные руки взвалили на плечо мой безжизненный мясокостный мешок, заметаемый обозлённой вьюгой, и меня куда-то понесли.