Мистерии брянского леса

— Ага! Кто-то недавно тут был, значит уже где-то недалеко выход! — обрадовано прикинул я. Мне сразу представились озорные сельские ребята, отволокшие сюда, подальше с глаз долой, какую-нибудь казённую медную трубищу, которую можно сдать за хорошие гроши, как только уляжется суматоха по её пропаже. Я повертел головой и, не отыскав больше никаких ориентиров, двинулся по направлению проторенного следа. Где-то наверняка должен быть выход за тем оврагом! Раздвигая линяющие кущи лещины, я аккуратно проследовал по склону вниз, предохранительно хватаясь за ступеньки окаменелых корней. Тенистый овраг встретил более открытым пространством, гнилостным, сыроватым душком и ордами поганых грибов. В низине стало гораздо легче передвигаться. Я надеялся подняться с другой стороны продолговатой впадины и наткнуться уже хоть на какую-то тропку или просеку. Изучая странный след, изгибисто вытошнивший внутренности карей землицы наружу, я едва не врезался в угодившее прямо на моём пути толстое дерево. Остановившись в метре от необхватного ствола, я замер, как вкопанный, рассматривая этого соснового исполина. Таких деревьев я никогда раньше не видел, и речь шла вовсе не о размере высоченной сосны. От самого основания, и почти до наконечника макушки медно-коричневого дерева, его обвивало другое, чуть потоньше, с чёрным отливом, словно застывшая монструозная змея из пророческих мифов. Его цвет будто живо лоснился, и структура почерневшей коры действительно напоминала чешуйчатую змеиную шкуру, резко контрастируя и выделяясь на фоне светлого шеста сосны, вокруг которой и произрос пресмыкающийся сосед. Прямо у сплетённых в любовном объятии деревьев след завершался, а чуть далее заканчивался и сам овраг, где на всхолмье высилось непролазное темнолесье, своим дремучим, взъерошенным видом не дававшее и намёка на близкий выход из лешачьей западни, в которой я блуждал. Я тихонько коснулся коры переливающегося черным блеском вьюна, которая была будто обоженна, обуглилась, закалилась в булатную сталь, превратилась в облегающий прочный панцирь. От неё словно излучался какой-то металлический, неживой холод, от которого, казалось, можно простудиться, если прильнуть к странному дереву хотя бы на пару минут. Изумлённо погладив чешуйчатую броню, я почувствовал под леденящей руку корой какую-то пульсацию, словно внутри включились сотни артерии, и шквал животворящей жидкости ринулся растормошить окоченевшее дерево. В то же мгновение кора колко ощетинилась, и в ладонь резкой болью ввонзился рой микроскопических игл. Чертыхнувшись, я отпрянул назад — от подушечек пальцев до запястья на коже в перфекционистскую крапинку выступили неглубокие раны. Чудовище протяжно заскрежетало, зашевелилось вокруг служившей опорой сосны, начало конвульсивно и неестественно подёргиваться, оклемываясь от спячки и закостенения. В ступоре я обмер — оно буквально на глазах превращалось в циклопических размеров змею! Вот что это был за след, который вёл в логово настоящего, живого монстра. Я не мог поверить ни своим глазам, ни ушам, ни чему то ещё — как такое вообще может происходить здесь и сейчас? Это было уже слишком, даже после встречи с небывалым, просто физически невозможным своим существованием человеком-сморчком — лесным санитаром. Времени обдумывать это прямо сейчас не было, и нужно было срочно отсюда ретироваться, ибо ничего выигрышного эта ситуация для меня не предвещала. Быть задушенным и сожранным гигантской змеёй наверно бы хотелось мало кому, а ничего другого от неё ждать не приходилось. Истерично вскрикнув, я пустился наутёк как можно дальше от этого места. Преодолев овраг, и то и дело оглядываясь и озираясь по сторонам, я долго перескакивал топкие ямки и коряги, которые предательски ставили подножки, но ловко держа равновесие, я ни разу не свалился с ног. Наконец, выдохнувшись, я остановился. Стояла оглушающая тишина, только шумным галопом рвалось взмыленное сердце. Вообще, не было похоже, что за мной кто-то гнался и преследовал по пятам убегающую жертву. Всё это было настолько неправдоподобно и невероятно, что смахивало на какое-то наваждение, или даже помешательство. Всего лишь разыгравшаяся, бурная фантазия, которая переросла в нечто большее и перешла границы дозволенной рассудком игры.