Каждый импульс, сообщаемый земле, воде или воздуху рождает следствия. Каждое движение творит, независимо от своей природы. Так не есть ли каждое слово — импульс, сообщаемый эфиру? А если так, то какова сила слов? Что могут они сотворить? Ойнос. Прости, Агатос, слабость духа, лишь недавно окрыленного бессмертием.
4 мин, 51 сек 277
Ойнос. Почему же, Агатос, не пошли они дальше? Агатос. Потому что далее возникали вопросы глубочайшие. Из всего, что они знали, можно было заключить, что существо с бесконечным пониманием — существо, которому был бы открыт алгебраический анализ во всей своей полноте, без труда могло бы проследить каждый толчок, сообщенный воздуху — и эфиру посредством воздуха — до его отдаленнейших последствий в любой, бесконечно отдаленный срок времени. Ясно, что каждый подобный толчок, сообщенный воздуху, должен, в конце концов, воздействовать на каждое отдельное существо, находящееся в пределах вселенной; и существо бесконечным пониманием — существо, которое мы себе представили, — могло бы проследить отдаленные колебания, вызванные этим толчком — проследить их до бесконечности в вызываемых ими изменениях старых форм, — или, иными словами, в творении нового, — пока они не отразятся — без действия, наконец — от престола божества. И не только подобные вычисления доступны для нашего существа, но оно может во всякое данное время, для данного следствия, — например, для одной из бесчисленных комет, — определить путем обратного анализа силу первоначального толчка, вызвавшего это следствие. Такая способность обратного вычисления в ее полноте и совершенстве, способность отнести во все времена все действия ко всем причинам, — без сомнения, преимущество одного божества, но во всевозможных степенях, за исключением бесконечного совершенства, она присуща всему сонму ангелов.
Ойнос. Но ты говоришь только о толчках, сообщенных воздуху?
Агатос. Говоря о воздухе, я имел в виду только Землю; но общее положение относится к толчкам, сообщенным эфиру, который один наполняет все пространство, являясь таким образом великой средой творения.
Ойнос. Следовательно, всякое движение какой бы то ни было природы творит?
Агатос. Так должно быть, но истинная философия давно решила, что источник всякого движения — мысль, а источник всякой мысли…
Ойнос. Бог.
Агатос. Я говорил тебе, Ойнос, как сыну прекрасной, недавно погибшей Земли, о движениях в земной атмосфере?
Ойнос. Да.
Агатос. А пока я говорил, не мелькнула ли в твоем уме мысль о физическом могуществе слов? Не является ли каждое слово толчком, сообщенным воздуху?
Ойнос. Но почему ты плачешь, Агатос? И почему опускаются крылья твои, пока мы парим над этой прекрасной звездой, самой зеленой и самой страшной из всех, которые нам встретились? Яркие краски ее подобны волшебным мечтам, но ее неистовые вулканы напоминают страсти мятежного сердца.
Агатос. Ты угадал, угадал! Эта странная звезда… Триста тому назад, со скрещенными руками, со слезами на глазах, У ног моей возлюбленной — я вызывал ее к жизни словами, страстными зовами! Яркие краски ее действительно самые волшебные из неосуществленных грез, а ее неистовые вулканы действительно страсти самого мятежного из поруганных сердец.
Ойнос. Но ты говоришь только о толчках, сообщенных воздуху?
Агатос. Говоря о воздухе, я имел в виду только Землю; но общее положение относится к толчкам, сообщенным эфиру, который один наполняет все пространство, являясь таким образом великой средой творения.
Ойнос. Следовательно, всякое движение какой бы то ни было природы творит?
Агатос. Так должно быть, но истинная философия давно решила, что источник всякого движения — мысль, а источник всякой мысли…
Ойнос. Бог.
Агатос. Я говорил тебе, Ойнос, как сыну прекрасной, недавно погибшей Земли, о движениях в земной атмосфере?
Ойнос. Да.
Агатос. А пока я говорил, не мелькнула ли в твоем уме мысль о физическом могуществе слов? Не является ли каждое слово толчком, сообщенным воздуху?
Ойнос. Но почему ты плачешь, Агатос? И почему опускаются крылья твои, пока мы парим над этой прекрасной звездой, самой зеленой и самой страшной из всех, которые нам встретились? Яркие краски ее подобны волшебным мечтам, но ее неистовые вулканы напоминают страсти мятежного сердца.
Агатос. Ты угадал, угадал! Эта странная звезда… Триста тому назад, со скрещенными руками, со слезами на глазах, У ног моей возлюбленной — я вызывал ее к жизни словами, страстными зовами! Яркие краски ее действительно самые волшебные из неосуществленных грез, а ее неистовые вулканы действительно страсти самого мятежного из поруганных сердец.
Страница 2 из 2
