Моль

Серёга подошёл вплотную к стеклу. Оно взялось лёгкой дымкой, затем налилось опалесцирующей краснотой. Серёга не разглядел себя. Только улицу: шоссе, тротуар, многоэтажку. Но чёрт возьми, это была незнакомая улица! С вывороченным асфальтом, с пустыми провалами окон, чёрными остовами машин… Ветер швырялся мусором, разбрасывал сугробы пепла. Людей не было видно, только какой-то паренёк вышел из подъезда, поскользнулся и приложился головой о цоколь, изъеденный осклизлой коррозией. Тело сползло на землю, пальцы заскребли багряный лёд. Ух ты! Да это же Иванчихин! Надо же — только подумалось о его смерти, как вот тебе — воплотившееся желание! Однако изображение начало таять, а Иванчихин вроде шевельнулся и приподнял голову. Нет, нет! Пусть он сдохнет! Но чудное стекло уже ничего не отражало, в нём дрожали, плавились, перетекали, сливаясь в кольца, странные разводы. Серёга досадливо шлёпнул ладонями по витрине, и тут же скорчился от боли. Ледяной комок в животе снова дал знать о себе, но уже с новой силой. Нестерпимая резь словно вместила в себя предательство отца, отчуждённое равнодушие матери, побои, унижения. «Ожили» все ссадины и синяки, засаднила на лопатке рана от резиновой пульки. В ноздри полез тяжёлый, жирный смрад мусорного бачка… Значит, ничего не изменить, и возмездие — всего лишь глюк? Придётся жить со своими обидами? Нет! Уж лучше головой о стекло… Серёга с размаху ткнулся лбом в витрину, но вместо удара почувствовал, что увяз в густой субстанции. Теряя сознание, увидел: его кожа сползла бледными лентами, а багряная муть всосала лиловые, розовато-жёлтые прожилки, которые прежде были Серёгиными внутренностями.

Очнулся на тротуаре с ощущением приятной пустоты и лёгкости. Перед глазами колыхалось то ли пепельная взвесь, то ли облако мелких мушек. Джинсы и рукава куртки показались свободными, кроссовки — великоватыми. Усох, что ли? Рядом остановились люди.

— Наш новый сосед, — сказал женский голос.

— Что-то случилось, смотри, он плачет. Из носу кровь… — Здрав будь, соседушка, — с показной шутливостью обратился к Серёге мужчина.

— Что за беда с тобой — упал? Или небольшие потери на линии фронта? Подрался?

— Ха-ха-ха, — злобно произнёс Серёга и оскалился.

Пожилая пара отпрянула и заторопилась к подъезду.

— Видать, малолетний наркоман… — донеслось до Серёги.

Серёга отхаркнул слизь, забившую глотку, и отправился по делам. Швырнул ненужный нож в кучу мёртвой листвы, припудренной сероватым снежком.

Заманить Иванчихина к зеркальной витрине оказалось несложно. Достаточно было подождать, пока стая расползётся по домам, оставив главаря в одиночестве, и шепнуть: «Слышь, а на стене моего дома такое граффити в твою честь! Не желаешь взглянуть?» Иванчихин сграбастал Серёгу за шкиряк и поволок с ругательствами:«Показывай». Оказавшись возле витрины, Серёга легко освободился и прильнул к стеклу. Иванчихин недоумённо уставился на радужно вспыхивающую поверхность и не заметил, как Серёга толкнул его вперёд. «Мама!» — заорал толстяк, растворяясь в багровой мути.

Конечно, слово «раствориться» очень приблизительно называло то, что происходило с обидчиками Моли — одним за другим. Позже было выбрано другое — «переход». Его суть заключалась в том, что за витриной всё изменялось: придурки-одноклассники становились жертвами, а Серёга — охотником. И он мог рвать, пластать их тела, наслаждаясь не только неожиданным и разнообразным вкусом, но и беспомощностью добычи. Вернувшись, все, кроме охотника, теряли способность жить. Иванчихин внезапно грохнулся в обморок и раскроил череп о поребрик. Зазнайка Воронцов склеил ласты от язвы желудка. Были отравления, молниеносный менингит… А Моль, наоборот, нарастил мускулы, приобрёл авторитет. Все замолкали, когда он входил в класс, без очереди пропускали в раздевалку. Учителя никогда не требовали у него домашнее задание, не вызывали к доске. Так повелось после внезапной кончины двух преподавателей. Отправились посетить Молева на дому и на следующий день не вышли на работу. Перитонит от лопнувшего аппендикса и сердечный приступ у двадцатидвухлетней — вещи, конечно, разные… Но похожие на некую закономерность. Житуха стала бы вполне сносной, если б не притяжение зеркальной витрины. Серёга подсел на переходы и вкус своих жертв. И ещё он знал: не приведёт кого-нибудь на заклание — будет сожран сам. Не раз замечал странных существ, похожих на гигантских змей, которые прятались в кровавом сумраке зазеркалья. Восхитительно опасных и смертельно красивых. Они, похоже, наблюдали за Серёгой и чего-то ждали. Вот только чего?… Через полгода обидчики «закончились». И Моль стал охотиться на любую дичь. Это было непросто: некоторые люди недоумённо косились на цокольную стену, когда Моль предлагал поглядеть на их отражение, ругались или советовали сходить к врачу. Серёга быстро уяснил — они не видят… Ну что ж, пускай живут.