Проволочная петля ставится на свежей тропе, на уровне головы зверька, маскируется травой или снегом внатруску. Как правило, зверек, попав в петлю, не способен освободиться самостоятельно. Он тянет прочь, бросается в разные стороны, но тем лишь наматывает проволоку на колышек или деревце, у которого она закреплена, и часто удушает сам себя. Поднять тушку следует не позже, чем через сутки, иначе ее попортят падальщики или нежданная оттепель… (Л. П. Савватеев. «Наставление московскому охотнику»).
33 мин, 12 сек 16897
— Бэтээры идут! — крикнул кто-то.
Толпа дрогнула и разом побежала. Рискуя полететь кувырком, я все же оглянулся на бегу и увидел шеренгу бронетранспортеров, развернувшуюся во всю ширину улицы. Они быстро, ужасающе быстро приближались, подгоняя бегущих тигриным всхрапыванием дизелей.
Вовка где-то потерялся, наверное, убежал далеко вперед. Я рванул за ним, мимо белых колонн Биржи, мимо арок Гостиного Двора, заботливо отгороженных от толпы страшными красно-белыми полосами. Колонны больше не было, клубящейся, отчаянной кучей мы вырвались на площадь и рассыпались во все стороны, не видя еще, куда бежим, так как свет прожекторов на зубчатой стене бил нам прямо в глаза.
И тут раздались выстрелы. Человек, бежавший передо мной, вдруг упал на колени, поцеловал землю и, неприятно дернувшись, затих. Рядом свалился другой. Кто-то катался по булыжной мостовой, визжа, как заяц. Впереди коротко вспыхивали огоньки, сопровождаемые раскатистыми хлопками и стонущими рикошетами пуль. Огоньки располагались цепью на равных расстояниях друг от друга, в разрывах красно-белой ленты, опоясывающей площадь. Совсем как охотники на номерах, подумал я и упал, запнувшись о лежащее на брусчатке тело. Прямо перед собой я увидел широко раскрытые глаза Вовки. Он лежал на боку и, казалось, пытался лизнуть булыжник окровавленным, неправдоподобно длинным языком.
Я всхлипнул и пополз прочь — к единственному укрытию на пупырчатой шкуре площади — Лобному месту. Охотники продолжали стрелять, но им пока хватало другой дичи, а может быть, в меня трудно было попасть из-за валявшихся повсюду тел, во всяком случае, я почему-то все еще был жив. Меня колотила крупная дрожь, руки и ноги совершали странные самостоятельные движения — куда больше движений, чем требовалось для того, чтобы ползти. Челюсти до хруста свело судорогой.
Какой мороз, плакал я. Какой страшный мороз!
Белесый камень Лобного места обжег руку холодом. Я поднял голову. Красно-белая лента трещала на ветру и билась о парапет, словно пыталась обнять, втянуть его в общее пространство площади. Но не могла. Здесь кончалась ее власть. Как же мне было страшно! Как хотелось повернуть назад и уползти поскорее прочь от этой полоски, в ярости рвущей камень! Но я не повернул. Впервые в жизни я пересек красно-белую запретительную ленту, впервые выполз из разрешенного пространства, где нельзя то и нельзя это, туда, где можно все. Может быть даже можно спастись… Может быть даже…
— Смотри, один уходит! — раздалось вверху.
Я замер на мгновение, а потом с облегчением перевернулся на спину. Теперь можно и это. Теперь можно ни о чем не думать и ничего не бояться. Потому что произошло самое страшное.
Над парапетом показалась рука охотника, и сейчас же тяжелая плотная сеть накрыла меня с головой. Странно, она совсем не давала тепла…
«… Многие промышленники, охотясь из года в год, приноравливаются выманивать зверя на манок, или вабить. Опытный вабельщик, заняв с раннего вечера позицию вблизи логова и передушив прежде щенят, чтобы не разбежались, выманивает матку прямо под выстрел, или в сеть…»
(Л. П. Савватеев. «Наставление московскому охотнику»)
— Да всякое, конечно, бывало, — Лариса отодвинула чашку, потянула из пачки белую соломину «Эссе». — И ругались, и посуду били. Один раз я даже уезжала из-за нее к маме, и вещи перевозила…
— Да ну?! — Светка, сидевшая далеко, за компьютером, вытянула тощую шею на полметра лишних, чтобы не пропустить ни словечка. — Как же это ты? Расскажи!
— Да что там рассказывать… — Лариса пустила дым в потолок. — Поживешь со свекровью — сама узнаешь. Попила мне кровушки…
Она снова затянулась и замолчала надолго, будто пробовала на вкус не ментоловый дым, а воспоминания.
— И все-таки с ней было легче. Славка накормлен, одет — обут, сидит с бабушкой, а не с этими тварями-няньками. С работы приходишь — ужин на столе… А как похоронили бабушку, как взялась я посуду мыть на поминках — вот, думаю, вся жизнь моя теперь так и пойдет — готовь да посуду мой…
— Да уж, теперь только это, — покивала многоопытная Вера Сергеевна, — да стирка, да уборка, да за дитем ходи. А в школу пойдет — еще труднее будет.
— А твой-то что? — снова встряла Света, поднимая маленькую, как у змеи, головку над монитором. — Совсем не помогает, что ли? Запряги!
Лариса молча задавила окурок в пепельнице.
— Да, запряжешь их! — Вера Сергеевна гневно звякнула чашкой. — На мужиков где сядешь, там и слезешь.
Света вдруг зарделась и стыдливо упрятала головку за компьютер. Видимо, Вера Сергеевна невзначай задела интимное.
На столе у Ларисы мобильник пропел серенаду.
— Ну вот, легок на помине!
Лариса, утвердив на лице скептическое выражение, взяла трубку.
— Да, Андрей! Чего тебе?
— Мама! А ты скоро придешь? — прокричал ей в ухо детский голос.
— Славик?! — удивилась она. — Ты с папой?
— Папа на работе! — доложил детский голос. — Папа забыл дома свой могильный телефон!
— Не могильный, а мобильный, — поправила Лариса.
— Не могильный, а могильный, — старательно повторил Славик.
Толпа дрогнула и разом побежала. Рискуя полететь кувырком, я все же оглянулся на бегу и увидел шеренгу бронетранспортеров, развернувшуюся во всю ширину улицы. Они быстро, ужасающе быстро приближались, подгоняя бегущих тигриным всхрапыванием дизелей.
Вовка где-то потерялся, наверное, убежал далеко вперед. Я рванул за ним, мимо белых колонн Биржи, мимо арок Гостиного Двора, заботливо отгороженных от толпы страшными красно-белыми полосами. Колонны больше не было, клубящейся, отчаянной кучей мы вырвались на площадь и рассыпались во все стороны, не видя еще, куда бежим, так как свет прожекторов на зубчатой стене бил нам прямо в глаза.
И тут раздались выстрелы. Человек, бежавший передо мной, вдруг упал на колени, поцеловал землю и, неприятно дернувшись, затих. Рядом свалился другой. Кто-то катался по булыжной мостовой, визжа, как заяц. Впереди коротко вспыхивали огоньки, сопровождаемые раскатистыми хлопками и стонущими рикошетами пуль. Огоньки располагались цепью на равных расстояниях друг от друга, в разрывах красно-белой ленты, опоясывающей площадь. Совсем как охотники на номерах, подумал я и упал, запнувшись о лежащее на брусчатке тело. Прямо перед собой я увидел широко раскрытые глаза Вовки. Он лежал на боку и, казалось, пытался лизнуть булыжник окровавленным, неправдоподобно длинным языком.
Я всхлипнул и пополз прочь — к единственному укрытию на пупырчатой шкуре площади — Лобному месту. Охотники продолжали стрелять, но им пока хватало другой дичи, а может быть, в меня трудно было попасть из-за валявшихся повсюду тел, во всяком случае, я почему-то все еще был жив. Меня колотила крупная дрожь, руки и ноги совершали странные самостоятельные движения — куда больше движений, чем требовалось для того, чтобы ползти. Челюсти до хруста свело судорогой.
Какой мороз, плакал я. Какой страшный мороз!
Белесый камень Лобного места обжег руку холодом. Я поднял голову. Красно-белая лента трещала на ветру и билась о парапет, словно пыталась обнять, втянуть его в общее пространство площади. Но не могла. Здесь кончалась ее власть. Как же мне было страшно! Как хотелось повернуть назад и уползти поскорее прочь от этой полоски, в ярости рвущей камень! Но я не повернул. Впервые в жизни я пересек красно-белую запретительную ленту, впервые выполз из разрешенного пространства, где нельзя то и нельзя это, туда, где можно все. Может быть даже можно спастись… Может быть даже…
— Смотри, один уходит! — раздалось вверху.
Я замер на мгновение, а потом с облегчением перевернулся на спину. Теперь можно и это. Теперь можно ни о чем не думать и ничего не бояться. Потому что произошло самое страшное.
Над парапетом показалась рука охотника, и сейчас же тяжелая плотная сеть накрыла меня с головой. Странно, она совсем не давала тепла…
«… Многие промышленники, охотясь из года в год, приноравливаются выманивать зверя на манок, или вабить. Опытный вабельщик, заняв с раннего вечера позицию вблизи логова и передушив прежде щенят, чтобы не разбежались, выманивает матку прямо под выстрел, или в сеть…»
(Л. П. Савватеев. «Наставление московскому охотнику»)
— Да всякое, конечно, бывало, — Лариса отодвинула чашку, потянула из пачки белую соломину «Эссе». — И ругались, и посуду били. Один раз я даже уезжала из-за нее к маме, и вещи перевозила…
— Да ну?! — Светка, сидевшая далеко, за компьютером, вытянула тощую шею на полметра лишних, чтобы не пропустить ни словечка. — Как же это ты? Расскажи!
— Да что там рассказывать… — Лариса пустила дым в потолок. — Поживешь со свекровью — сама узнаешь. Попила мне кровушки…
Она снова затянулась и замолчала надолго, будто пробовала на вкус не ментоловый дым, а воспоминания.
— И все-таки с ней было легче. Славка накормлен, одет — обут, сидит с бабушкой, а не с этими тварями-няньками. С работы приходишь — ужин на столе… А как похоронили бабушку, как взялась я посуду мыть на поминках — вот, думаю, вся жизнь моя теперь так и пойдет — готовь да посуду мой…
— Да уж, теперь только это, — покивала многоопытная Вера Сергеевна, — да стирка, да уборка, да за дитем ходи. А в школу пойдет — еще труднее будет.
— А твой-то что? — снова встряла Света, поднимая маленькую, как у змеи, головку над монитором. — Совсем не помогает, что ли? Запряги!
Лариса молча задавила окурок в пепельнице.
— Да, запряжешь их! — Вера Сергеевна гневно звякнула чашкой. — На мужиков где сядешь, там и слезешь.
Света вдруг зарделась и стыдливо упрятала головку за компьютер. Видимо, Вера Сергеевна невзначай задела интимное.
На столе у Ларисы мобильник пропел серенаду.
— Ну вот, легок на помине!
Лариса, утвердив на лице скептическое выражение, взяла трубку.
— Да, Андрей! Чего тебе?
— Мама! А ты скоро придешь? — прокричал ей в ухо детский голос.
— Славик?! — удивилась она. — Ты с папой?
— Папа на работе! — доложил детский голос. — Папа забыл дома свой могильный телефон!
— Не могильный, а мобильный, — поправила Лариса.
— Не могильный, а могильный, — старательно повторил Славик.
Страница 7 из 10
