Мой человек

Евдокия задумчиво чистит зубы, морщась, ополаскивает лицо холодной водой, водружает на плиту турку с кофе. Мокрые волосы прихвачены полотенцем. Злобный божок с коротким и звучным именем Фен ждёт в ванной, готовый в любую минуту завыть ежеутренние мантры. Её волосы — каштановые, с рыжим отливом, не длинные, но густые и волнистые — он сушит ровно за шесть минут, формируя воздушную копну, по которой всё равно придётся пройтись расчёской. Ну, где же она? Завалилась в самый конец ящика. Девушка достаёт её, проводит по волосам. Неожиданно расчёска дёргается, как припадочная, и выпадает из рук. Евдокия с удивлением поднимает её с пола, и обнаруживает отсутствие нескольких зубцов. Надо же! А сколько лет служила! Вроде бы ерунда, но неприятный осадок портит утро, горчит в кофе, моросит утренним дождиком. Евдокия, сонная и сердитая, едет на работу в троллейбусе, в котором гуляют осенние сквозняки с ароматами смерти лета.

Шефиня — строгая, очкастая дама в костюме за тридцатку, вполне справедливо прозванная коллегами Коброй, начинает издалека — с выходных. А потом грузит, грузит, грузит Дуню новым авралом, который, если не завершить вовремя, превратится в апокалипсис для всего отдела. Заданий столько, что приоритеты расставить невозможно. Евдокия смотрит в тонированные стекла шефских очков, молчит, кивает — а куда деваться? И вдруг чувствует, что где-то в средостении разливается жар, словно лопается пузырь с кипятком. Жар затопляет пальцы, и они судорожно сжимаются на блокноте с логотипом компании… — Людмила Санна, — неожиданно для самой себя говорит Евдокия.

— Предлагаю другую схему. Я бы сделала всё, что нужно, но в указанные вами сроки не уложусь никак. Давайте… И она в нескольких словах обрисовывает, как делегировать полномочия другим сотрудникам отдела, чтобы не пострадала основная работа, а срочные задачи были выполнены вовремя.

— На себя возьму координацию работы и финальный отчет, — довершает она, изумлённая новым для себя ощущением собственной смелости и точностью формулировок.

Кобра внимательно смотрит из-под очков, был бы хвост, наверняка хлестала бы им сейчас по ламинату.

— Знаете, душа моя… Что-то в этом есть. Вынуждена признать, вынуждена. Приступайте.

Незнакомыми, уверенными шагами Евдокия входит в кабинет, где располагается её отдел и говорит, пытаясь сдержать агрессию, жаром обжигающую гортань и губы:

— Отвлекитесь на пару минут!

Людям не стоит спать на закате солнца. У гипертоников повышается давление, у гипотоников оно сходит на нет, а астматики задыхаются. Причина проста, но людям не ведома. На закате солнца просыпаемся мы, вселенская нечисть, мировая бесовщина, тени с изнанки добра. Мы тянем на себя нити людских грехов, а вылавливаем души — и вы ощущаете это, ловя в предзакатных лучах невнятные пугающие сны, тяжёлое дыхание, головную боль.

Ночь подкрадывается неспешно, перетекает из ложбинки в ложбинку, дымиться неясными тенями на мокром от дождя асфальте. Сейчас она берет город в кольцо, но уже скоро начнет поглощать его, пожирать игрушечные машинки и человечков одного за другим. Ночь срывает маски лиц, обнажая души. Ночь дразнит жаждой крови своих детей, и мы алчем скорейшего наступления темноты.

Коридоры Дома кишат мелочью — сонной, недовольно пищащей. Они вспорхнут чёрной стаей в тот миг, когда последний луч исчезнет за горизонтом, просочатся сквозь щели и щебетанием возгласят время пожирания.

Когда они покинут Дом, проснусь и я. Полежу, потягивая крылья и лапы, а затем пройду к дальней стене, где нет одной стеклянной панели. И остановлюсь, глядя на город.

Где же ты? Где? Мой человек, я тоскую по тебе. Наверное, тоскую. Как ещё назвать это сосущее чувство внутри, превращающееся в ненависть и жажду убийства? Может быть, это обычный голод?

Я срываюсь вниз, скольжу по стене, расправляю крылья, и на бреющем полете устремляюсь в сторону набережной. Почему туда? Не знаю. Мне кажется, моему человеку должно нравиться гулять у воды.

В детстве мама говорила: «Хорошие девочки умываются холодной водой, и расчесывают волосы щёткой ровно сто раз. Видела, какие румяные щёчки и волшебные локоны у сказочных принцесс? Потому, что они не ленились делать это каждый вечер! Ну, а про зубы ты и сама знаешь!» Евдокия в смешной маечке с ёжиком и таких же пижамных панталонах стоит у зеркала и причёсывается. Она старается не смотреть себе в глаза, следит взглядом за щёткой из натуральной щетины на деревянной ручке.

Ей до сих пор стыдно… Нет, не так!