Мой человек

Увы, зеркальцу конец. Куски стекла сгрудились вокруг затычки слива. Евдокия задумчиво выбирает их длинными пальцами, пока не накалывается на особенно острый осколок. Отдёргивает руку, смотрит непонимающе. Нет следа на коже — ни прокола, ни царапины, ни капельки крови. Да что ж такое? На миг ожигает кожу на лбу чужим поцелуем, по плечам будто гуляют чьи-то холодные пальцы, массируют лопатки… Что происходит? Что?!

Река ворочается в гранитном ложе огромной змеёй с мокрой шкурой. Ни головы, ни хвоста Уробороса не видно, но город взят им в кольцо, поделён бесчисленными изгибами на части. На набережной сыро и ветрено. Вода не тиха, плещет сердито о склизкие камни. Я парю над течением, высматривая добычу. Иногда я ощущаю, что устаю искать. И тогда надолго впадаю в спячку в своём гнезде, и даже мелкая нечисть не рискует тревожить мой сон визгом и хохотом. Я сплю столько, сколько позволяет мне голод: извечная жажда таких как мы приникнуть к тёплой, слабой человеческой плоти и превратить её в прах. Я уже знаю, что если сегодня не найду своего человека, усну до следующего полнолуния и снова буду смотреть сны из жизни людей, кажущиеся реальностью. Оттого ли это происходит, что я — та, что несёт им смерть, а, значит, имеет тайный доступ и к жизни?

Одинокая фигура медленно движется вдоль парапета, сопротивляется ветру. Огонёк сигареты вспыхивает в ночи. Человек останавливается посмотреть на воду. Что он видит в ней, в этой похожей на нефть тягучей жидкости? Я бесшумно опускаюсь сзади, складываю крылья, принюхиваюсь, прислушиваюсь. Перед моими глазами его затылок в трогательных завитках русых волос. Незнакомец молод, полон сил… и находится на распутье. Мы чувствуем такие вещи, считываем любое сомнение, улавливаем мельчайшее колебание духа. Что-то такое он решает для себя… невозвратно важное.

Медленно… Медленно я протягиваю руку и легонько касаюсь когтем его шеи. Надавлю чуть сильнее — вскроется красная полоса, набухшие капли одна за одной будут впитываться в воротник его рубашки.

Мои ноздри дрожат от предвкушения… Но сначала я должна спросить.

Он разворачивается, а увидев меня, резко откидывается назад, едва не кувыркнувшись через парапет. Приходится сгрести его за полы куртки и притянуть к себе. Какое тщательно выписанное лицо! Открытое лицо хорошего человека. Но он готовится совершить ошибку. Причин и последствий этого я не ведаю, только после — он никогда не сможет стать прежним светлым парнем.

— Ты — мой человек?

— Господи, боже мой… Что ты такое?

— Отвечай мне!

— Не понимаю… — Отвечай просто — да или нет? Разве это сложно? Ты — мой человек?

— Нет, конечно, нет! Отпусти меня, пожалуйста! Чего ты хочешь?

Я разглядываю его, как произведение искусства. В мире так мало красивых мужчин! Но ещё меньше красивых мужчин, в лицах которых нет порока. Пока — нет, ибо я помню про распутье. И не хочу дать ему оступиться!

Он бьётся в моих руках мотыльком. Сильным, надо сказать, мотыльком. Но я сильнее. Я не сделаю ему больно, в память о том, каким хорошим он был до того, как впустил сомнение в душу. Я поцелую его так, что он забудет о страхе и осеннем ветре, о плеске воды под парапетом, и загнанном биении собственного сердца. Я выпью его прошлое и несостоявшееся будущее, его детские обиды и взрослые сомнения. И вновь сломанная игрушка упадет в пасть речного Уробороса с негромким всплеском. Змей получит свою долю и успокоится в каменной колыбели, а я отправлюсь домой. Устала рыться в помойке человеков, перебирать куски плоти и обрывки эмоций. Спать, спать, спать… И видеть сны.

— Смотри не перегни палку! — говорит Евдокии коллега по работе, Люда Смешинина.

— Ты о чём?

— Слишком частое использование солярия приводит к раку кожи! — назидательно поднимает палец Люда.

— А это, знаешь ли, дело неприятное!

Да что такое? Евдокия уходит в туалетную комнату — посмотреть на себя в зеркало. Кожа, бывшая ещё утром нормального цвета, сейчас выглядит смуглой, с малиновым оттенком ожога. Действительно, или в солярии перележала или бронзанта слишком много использовала.

Девушка с интересом разглядывает собственное лицо, будто чужого человека видит. Глаза… Они поменяли разрез, внешние уголки глаз поднялись, брови кажутся татуированными, и губы ярки, как никогда. Слава богу, что под начёсанными волосами никто не видит двух кожистых валиков с торчащими из них остриями. Евдокия осторожно просовывает под локоны пальцы — так и есть, твёрдые конгломераты чуть подросли!

Мысль приходит извне, будто кем-то нашёптана: время взять отпуск. Не раздумывая, не сомневаясь, она идёт к Кобре и вдохновенно врёт про заболевшую в Твери одинокую родственницу. Кобра недовольна. Однако она отпустит Евдокию, хотя бы в память о том, устранённом, местечковом апокалипсисе.