— Один раз в год пассажирский скорый 419 выходит на маршрут. В полной тишине, в полной темноте новолуния несется он по рельсам. И никто не смеет заступить ему путь и остановить его дикий гон. Никто не смеет не ждать его…
2 мин, 11 сек 110
«Бомж» облизнул губы и хихикнул:
— Он несется по рельсам, набитый под завязку. На полках вагонов нет ни одного пустого места — все заняты! Каждый год он проносится по дорогам, и каждый год пополняются его вагоны. Десятки и десятки лет, десятки и десятки людей. И никто не может сойти с этого поезда. Хотели бы, да не могут! — Он зашелся в приступе безумного смеха. — Мертвые не могут сойти с поезда! Ими набиты вагоны, они бьются в окна и умоляют остановить поезд. Но он никогда не остановится — никогда! И они обречены оживать одну ночь в году. Одну лишь ночь, в которую они неустанно молят о спасении!
У меня сердце подскочило к горлу, и я едва сдерживала тошноту. Неожиданный холод начал вползать мне под воротник.
— Но тебе повезло. Я зайду на этой станции.
Гул приближался, превращаясь в грохот. И тотчас стылый зимний вихрь ворвался в зал. Мой собеседник отпустил меня и резво шагнул к окну (я забыла сказать, что в кафетерии были огромные окна в пол, выходившие на перрон).
Силуэт потрепанного мужичонки в старом плаще резко выделился на фоне окна, внезапно освещенного мутным белым светом. Точно кто-то светил люминесцентной лампочкой сквозь толщу воды.
Секунду я смотрела на силуэт своего собеседника, а потом мой взгляд — черт бы его побрал! — сфокусировался на том, что на бешеной скорости проносилось за высоким окном.
Признаться, я заорала.
Дикая скорость, с которой мимо станции мелькали темные вагоны, увы, не помешала мне рассмотреть в окнах сотни и сотни бледных, без кровинки в лице, с черными прорвами распахнутых ртов и перекошенных ужасом лиц.
Они бессловесно кричали, молили, и, казалось, со всей силы бились в глухие стекла. Но ни единого звука, кроме гудения рельсов, я не слышала. Поезд-призрак окутывала пелена безмолвия.
Все это длилось едва ли десяток секунд. Но это были самые длинные и чудовищные мгновения моей жизни, в течение которых мой жуткий собеседник шагнул вперед и мгновенно растворился в мертвенном свете, сочащемся из окон скорого пассажирского 419.
Поезд мелькнул и пропал и гул, сопровождающий его, растаял вдалеке.
Долгие, ужасно долгие минуты я сидела, не шевелясь и бессвязно бормоча себе под нос что-то вроде «Пожалуйста, не надо… Пожалуйста… Пожалуйста», пока резкий неприятный голос буфетчицы не вырвал меня из кошмара: «Кофе заказывать будете? А то мне чайник надо ставить».
Боже, с какой же радостью я услышала этот совершенно обычный грубый голос!
— Да-да, конечно!
Я купила чуть ли не литр кофе, но этого можно было и не делать. До самого утра, когда к перрону подошел мой, совершенно обыкновенный, поезд, я не сомкнула глаз.
И с тех пор я очень — очень — не люблю звук поездов, несущихся в темноте, и стараюсь никогда не делать пересадку по ночам и на незнакомых безлюдных станциях.
— Он несется по рельсам, набитый под завязку. На полках вагонов нет ни одного пустого места — все заняты! Каждый год он проносится по дорогам, и каждый год пополняются его вагоны. Десятки и десятки лет, десятки и десятки людей. И никто не может сойти с этого поезда. Хотели бы, да не могут! — Он зашелся в приступе безумного смеха. — Мертвые не могут сойти с поезда! Ими набиты вагоны, они бьются в окна и умоляют остановить поезд. Но он никогда не остановится — никогда! И они обречены оживать одну ночь в году. Одну лишь ночь, в которую они неустанно молят о спасении!
У меня сердце подскочило к горлу, и я едва сдерживала тошноту. Неожиданный холод начал вползать мне под воротник.
— Но тебе повезло. Я зайду на этой станции.
Гул приближался, превращаясь в грохот. И тотчас стылый зимний вихрь ворвался в зал. Мой собеседник отпустил меня и резво шагнул к окну (я забыла сказать, что в кафетерии были огромные окна в пол, выходившие на перрон).
Силуэт потрепанного мужичонки в старом плаще резко выделился на фоне окна, внезапно освещенного мутным белым светом. Точно кто-то светил люминесцентной лампочкой сквозь толщу воды.
Секунду я смотрела на силуэт своего собеседника, а потом мой взгляд — черт бы его побрал! — сфокусировался на том, что на бешеной скорости проносилось за высоким окном.
Признаться, я заорала.
Дикая скорость, с которой мимо станции мелькали темные вагоны, увы, не помешала мне рассмотреть в окнах сотни и сотни бледных, без кровинки в лице, с черными прорвами распахнутых ртов и перекошенных ужасом лиц.
Они бессловесно кричали, молили, и, казалось, со всей силы бились в глухие стекла. Но ни единого звука, кроме гудения рельсов, я не слышала. Поезд-призрак окутывала пелена безмолвия.
Все это длилось едва ли десяток секунд. Но это были самые длинные и чудовищные мгновения моей жизни, в течение которых мой жуткий собеседник шагнул вперед и мгновенно растворился в мертвенном свете, сочащемся из окон скорого пассажирского 419.
Поезд мелькнул и пропал и гул, сопровождающий его, растаял вдалеке.
Долгие, ужасно долгие минуты я сидела, не шевелясь и бессвязно бормоча себе под нос что-то вроде «Пожалуйста, не надо… Пожалуйста… Пожалуйста», пока резкий неприятный голос буфетчицы не вырвал меня из кошмара: «Кофе заказывать будете? А то мне чайник надо ставить».
Боже, с какой же радостью я услышала этот совершенно обычный грубый голос!
— Да-да, конечно!
Я купила чуть ли не литр кофе, но этого можно было и не делать. До самого утра, когда к перрону подошел мой, совершенно обыкновенный, поезд, я не сомкнула глаз.
И с тех пор я очень — очень — не люблю звук поездов, несущихся в темноте, и стараюсь никогда не делать пересадку по ночам и на незнакомых безлюдных станциях.
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
