Мария шла в тот день полями учхоза «Ревезень». Смеркалось, сырая темнота, клубясь, ползла, казалось, над самой землей. Что-то заставило оглянуться.
Добавить в моё избранное
9 мин, 26 сек 5675
— строго спросил Гришу уполномоченный.
— Угу, — ответил он.
— Сначала Мряка его убил, а потом Ырка пришел. Грише страшно стало (дурачок называл себя в третьем лице), он побежал. А Ырка гнался вот так, — и Гриша показал, как. Получалось, что Ырка не бежал, а летел.
— Что за околесицу он несет? — спросил уполномоченный председателя колхоза.
— Кто такой Ырка? Кто такой Мряка? Разве такие фамилии вообще бывают? Ничего не сказал ему председатель, хотя и знал наверняка. Сам-то он вырос в этих краях. Уже больше тысячи лет, как Русь приняла христианство. Но языческие обряды, праздники, верования тесно переплелись с канонами новой религии, стали ее неотъемлемой частью. Это и Святки, и праздник Ивана Купалы, и Масленица. Нередко мы поминаем духов своих предков — по-славянски чуров, домового, банника, водяного, лешего, Бабу-Ягу, Змея Горыныча и другую нечисть, несколько иное значение приобрело слово «берегиня». А в старину считалось, что берегини — это существа в виде птиц с девичьими лицами, приносящие весной росу на поля и способствующие урожаю. Они «по совместительству» еще и русалки, которые тянут за собой на дно речное или озерное обольщенных ими. Но если украсть у берегини ее лебединое оперение, она станет женой того смельчака и весь его род будет счастлив. Но память народная хранит и другие, как сегодня нам кажется, сказочные персонажи, которые вроде бы уже навсегда забыты. Нет, не забыты! Потому что и раньше, и нынче многие верят, что они существуют. Даже если это не только добрые духи, но и лесная или прочая нечисть. Это и кикимора — божество ночных кошмаров, и Коровья смерть — дух, вызывающий падеж скота, и мара (морок, морена, навь) — воплощение смерти, и Мряка — великан, возникающий из осенних сумерек с дождем, и овинник (гуменник) — дух, живущий там, где крестьяне сушили снопы, и полевик (Житный дед) — дух, охраняющий хлебные поля, и полудница — злой дух, воплощение солнечного удара, и Триглава — богиня земли, и Хворст — покровитель болезней, и Чернобог — олицетворение всех бед, и, наконец, Ырка — неуспокоенный дух самоубийцы, опасный для живых, который обитает в ночном поле или на перекрестке дорог и любит полакомиться человеческой кровью.
Мария Семеновна Паньшина давно на пенсии. Но забот у нее хватает. Кто сегодня позаботится о пенсионерах, как не они сами? А в селе — тем более. Тут тебе и хавронья с поросятами, и буренка, и куры, и грядки огородные. А с парным молочком, картошечкой рассыпчатой, малосольным огурчиком, да подножным кормом в виде грибов и ягод жизнь на ее закате и не такой уж мрачной кажется. Прошлое лето как раз грибное было да ягодное. Порой и наклоняться за дарами леса не надо -сами в лукошко прыгают. Только не ленись, просыпайся пораньше и— ноги в руки. Потому и не заметила Мария Семеновна, как осень настала. А тут и время за клюквой идти. Выбрала день — как назло дождь. И назавтра — тоже. «Нет уж, — думает Паньшина.»
— Все равно пойду«. Без клюквенного морса да настоечки и праздник не праздник. И отправилась на ягодную охоту. Только вот позабыла начисто, что это был лешачий день, когда вся нечисть лесная и прочая хороводится, праздник справляет, прежде чем в спячку зимнюю удариться.»
— Подхожу я к Чайкину болоту, — рассказывает Мария Семеновна, — тучи совсем сгустились, не небо, а сплошная чернильница. И почему-то страх пробирать стал — как будто кто-то в затылок мне сзади глядит, зубы замораживает гипнозом. Оглядываюсь — и обмерла. Из туч этих, из черноты, Мряка появляется и летит за мной — высмотрел, треклятый! А мало ли что он хочет сделать? Кто их знает, этих оборотней? Вроде мертвый, холодный, как камни, а двигается, грозит живым, хочет из них тепло жизни выпить… Я и бежать наладилась, а ноги не слушаются, скользят, разъезжаются по мокроте. Хорошо, что вспомнила, как меня дед мой покойный нечисть учил прогонять. «Дед, — кричу, — чуры добрые, заслоните меня от супостата! Век вас помнить и благодарить буду. И внуков своих попрошу, и правнуков. И ты, Триглава, тоже помоги, и ты, овинник! Я вам каши принесу пшенной, никто лучше меня в деревне ее не варит…». Но чуры, Триглава и овинник хранили молчание. Это была территория, на которой в темноте правил бал лишь один хозяин — великан Мряка. Впрочем не совсем так.
— Смотрю, — рассказывает Мария Семеновна, — тут за мной еще один злыдень увязался — Ырка. Прикинула я — до леса далеко, по такой размазне не уйти. Раздумывать было некогда.
— Ах ты, гадина! — запричитала Паньшина.
— Изгложи тебя лихоманка! Ужас гнал ее ледяной плетью, дыхание сбивалось. Но проклятия никак не действовали на ее преследователей. И тогда она неожиданно закричала, сама не зная, откуда у нее берутся эти слова:
— Де-ед! Житный дед! Полевик! Ты слышишь? Паньшина представила себе лицо давно уже умершего своего деда, Никодима Антиповича, и напряженный слух Марии Семеновны, казалось, уловил идущий откуда-то издалека отклик, похожий на протяжный вздох:
— Слы-ы-шу!
— Угу, — ответил он.
— Сначала Мряка его убил, а потом Ырка пришел. Грише страшно стало (дурачок называл себя в третьем лице), он побежал. А Ырка гнался вот так, — и Гриша показал, как. Получалось, что Ырка не бежал, а летел.
— Что за околесицу он несет? — спросил уполномоченный председателя колхоза.
— Кто такой Ырка? Кто такой Мряка? Разве такие фамилии вообще бывают? Ничего не сказал ему председатель, хотя и знал наверняка. Сам-то он вырос в этих краях. Уже больше тысячи лет, как Русь приняла христианство. Но языческие обряды, праздники, верования тесно переплелись с канонами новой религии, стали ее неотъемлемой частью. Это и Святки, и праздник Ивана Купалы, и Масленица. Нередко мы поминаем духов своих предков — по-славянски чуров, домового, банника, водяного, лешего, Бабу-Ягу, Змея Горыныча и другую нечисть, несколько иное значение приобрело слово «берегиня». А в старину считалось, что берегини — это существа в виде птиц с девичьими лицами, приносящие весной росу на поля и способствующие урожаю. Они «по совместительству» еще и русалки, которые тянут за собой на дно речное или озерное обольщенных ими. Но если украсть у берегини ее лебединое оперение, она станет женой того смельчака и весь его род будет счастлив. Но память народная хранит и другие, как сегодня нам кажется, сказочные персонажи, которые вроде бы уже навсегда забыты. Нет, не забыты! Потому что и раньше, и нынче многие верят, что они существуют. Даже если это не только добрые духи, но и лесная или прочая нечисть. Это и кикимора — божество ночных кошмаров, и Коровья смерть — дух, вызывающий падеж скота, и мара (морок, морена, навь) — воплощение смерти, и Мряка — великан, возникающий из осенних сумерек с дождем, и овинник (гуменник) — дух, живущий там, где крестьяне сушили снопы, и полевик (Житный дед) — дух, охраняющий хлебные поля, и полудница — злой дух, воплощение солнечного удара, и Триглава — богиня земли, и Хворст — покровитель болезней, и Чернобог — олицетворение всех бед, и, наконец, Ырка — неуспокоенный дух самоубийцы, опасный для живых, который обитает в ночном поле или на перекрестке дорог и любит полакомиться человеческой кровью.
Мария Семеновна Паньшина давно на пенсии. Но забот у нее хватает. Кто сегодня позаботится о пенсионерах, как не они сами? А в селе — тем более. Тут тебе и хавронья с поросятами, и буренка, и куры, и грядки огородные. А с парным молочком, картошечкой рассыпчатой, малосольным огурчиком, да подножным кормом в виде грибов и ягод жизнь на ее закате и не такой уж мрачной кажется. Прошлое лето как раз грибное было да ягодное. Порой и наклоняться за дарами леса не надо -сами в лукошко прыгают. Только не ленись, просыпайся пораньше и— ноги в руки. Потому и не заметила Мария Семеновна, как осень настала. А тут и время за клюквой идти. Выбрала день — как назло дождь. И назавтра — тоже. «Нет уж, — думает Паньшина.»
— Все равно пойду«. Без клюквенного морса да настоечки и праздник не праздник. И отправилась на ягодную охоту. Только вот позабыла начисто, что это был лешачий день, когда вся нечисть лесная и прочая хороводится, праздник справляет, прежде чем в спячку зимнюю удариться.»
— Подхожу я к Чайкину болоту, — рассказывает Мария Семеновна, — тучи совсем сгустились, не небо, а сплошная чернильница. И почему-то страх пробирать стал — как будто кто-то в затылок мне сзади глядит, зубы замораживает гипнозом. Оглядываюсь — и обмерла. Из туч этих, из черноты, Мряка появляется и летит за мной — высмотрел, треклятый! А мало ли что он хочет сделать? Кто их знает, этих оборотней? Вроде мертвый, холодный, как камни, а двигается, грозит живым, хочет из них тепло жизни выпить… Я и бежать наладилась, а ноги не слушаются, скользят, разъезжаются по мокроте. Хорошо, что вспомнила, как меня дед мой покойный нечисть учил прогонять. «Дед, — кричу, — чуры добрые, заслоните меня от супостата! Век вас помнить и благодарить буду. И внуков своих попрошу, и правнуков. И ты, Триглава, тоже помоги, и ты, овинник! Я вам каши принесу пшенной, никто лучше меня в деревне ее не варит…». Но чуры, Триглава и овинник хранили молчание. Это была территория, на которой в темноте правил бал лишь один хозяин — великан Мряка. Впрочем не совсем так.
— Смотрю, — рассказывает Мария Семеновна, — тут за мной еще один злыдень увязался — Ырка. Прикинула я — до леса далеко, по такой размазне не уйти. Раздумывать было некогда.
— Ах ты, гадина! — запричитала Паньшина.
— Изгложи тебя лихоманка! Ужас гнал ее ледяной плетью, дыхание сбивалось. Но проклятия никак не действовали на ее преследователей. И тогда она неожиданно закричала, сама не зная, откуда у нее берутся эти слова:
— Де-ед! Житный дед! Полевик! Ты слышишь? Паньшина представила себе лицо давно уже умершего своего деда, Никодима Антиповича, и напряженный слух Марии Семеновны, казалось, уловил идущий откуда-то издалека отклик, похожий на протяжный вздох:
— Слы-ы-шу!
Страница 2 из 3
