Муза

Она бывала церемонной и чопорной, словно играла — в кино или театре — аристократку прошлых веков и чересчур вошла в образ, и тогда двигалась плавно, а разговаривала ровно столько, сколько было нужно, то есть почти не разговаривала; бывала смешливой, как девчонка-подросток, дурашливой и непосредственной, могла в каком-нибудь порыве схватить меня за руки своими то прохладными, то теплыми невесомыми ладошками, пританцовывала, вертелась — кроме тех минут, когда замирала, позируя, и очень много болтала ни о чем. Она бывала — разной. Иногда мне казалось, что она провоцирует меня, но я не понимал, на что.

Она появилась ниоткуда. Позвонила. Сказала, что ей рекомендовали меня как художника — несколькими годами раньше я бы непременно и жадно спросил, кто, но к тому времени этот вопрос уже потерял смысл, спросила, хотел бы я написать ее. И я ответил удивительно красивому и удивительно незапоминающемуся голосу в телефонной трубке: да. Хочу. Очень.

А вот во что она была одета или какими были ее волосы при нашей первой встрече — этого я уже не могу вспомнить. Развязка, если это можно счесть развязкой, наступила ноябрьской ночью, когда безумствовал ветер, и тяжелый, крупный снег стремительно сменялся дождем, а дождь — снегом. Выключив электричество и разведя огонь в камине, я стоял у окна и смотрел на улицу, на рыжий шар фонаря, выхватывающий из тьмы рой снежинок и капель. Ветер постоянно менял направление, и из-за этого казалось, что капли, несущиеся в пятне света то вправо, то влево, — одни и те же капли, а хлопья снега, летящие то вниз, то вверх — одни и те же хлопья, неспособные покинуть очерченный светом фонаря зачарованный круг.

Потом фонарь вдруг погас, словно его задул ветер, и почти в тот же самый миг в дверь постучали. Я крупно вздрогнул — случившееся совпадение было невыносимо, пронзительно тревожным — и пошел открывать.

Щелкнул выключателем — тщетно.

Темнота прихожей, куда не проникал свет камина, внезапно стала липкой и хищной.

Ждущей. Я вернулся в студию, зажег свечу от поленьев в камине.

— Кто здесь? — крикнул я, в волнении не чувствуя капель горячего воска на пальцах.

— Это я. Прошу прощения, я, кажется, опять немного опоздала…

Я лязгнул тугим замком.

Да, это была она. В черном пальто с какими-то крупными пряжками, и с волосами белыми, как снег. Огонь моей свечи отражался в ее больших глазах, не в силах выявить их цвет.

— Вы пригласите меня войти? Не передумали работать со мной?

— Нет, что вы. Прошу вас, проходите. На ту ночь у меня была запланирован один трюк, — в общем-то, бесчестный, но казавшийся мне в то момент изящным. Я твердо решил написать мою гостью обнаженной хотя бы по памяти, и поставил специально раскопанное в чулане большое зеркало так, чтобы в нем видеть, что происходит за ширмой.

Полутьма оказалась мне на руку, — частично задрапированное обрезками каких-то тканей зеркало осталось незамеченным. Она щебетала за ширмой, а я отвечал невпопад, крутил в пальцах любимую длинную кисть и внимательно слушал шорох одежды. Когда решил, что пора, — сердце билось где-то в гортани, — глянул в зеркало. Вначале я решил, что полутьма сыграла со мной шутку, или я неверно рассчитал угол отражения, но нет — голос моей гостьи слышался прямо из-за ширмы, звучал в полуметре от меня, но я ясно видел, что в зеркале никого нет. Не в силах вынести этого, я шагнул за ширму, как шагают, наверное, в огонь, — уже зная, давно на самом деле зная, что разрушу этим все.

Я увидел белевший в полумраке огромный и страшный шрам — в форме креста — между совершенными, высокими и полными грудями, красоту которых в тот миг не способен был ощутить. Перевел взгляд на зеркало — в нем был я, была студия, был ворох одежды, уже снятой и еще не надетой, — но не было ее.

Она крикнула. Крикнула без слов, как от страха, или, скорее, как от боли. Закрылась руками. Заслонилась подхваченным со стула платьем. Бросилась, прижав к себе это платье, прочь от меня во тьму прихожей, сорвала там пальто, с шумом обрушив вешалку. Я рванулся следом, споткнулся об оставленные ею высокие сапоги. Кое-как нашарил дверь и бросился вниз по лестнице, такой узкой и крутой, что бег по ней всегда больше всего напоминал мне падение, а сейчас, по сути, и был настоящим падением, — во всяком случае, я не помню, чтобы хоть раз коснулся ногой ступеней…

Я вырвался в мокрый, острый, бушующий холод улицы. Слепому после тьмы лестничного провала, мне впились в глаза жала снежинок и капель ледяной воды, я сделал несколько шагов по слякоти, не видя никого и ничего, — а затем удар поднял меня в воздух и заставил проехаться по скользкой земле. Самой секунды падения я даже не ощутил. Протерев глаза, я увидел, как высокий силуэт склоняется ко мне и протягивает руки.