Муза

Что ты ей сделал? — прозвучал страшный, какой-то неправильный, чужой, искаженный — я не могу описать это лучше — голос, и мое горло сдавили, одновременно вздергивая меня на ноги, — что ты сделал с ней? Я ударил его по рукам — тщетно, попытался пнуть — пинок попал в пустоту. Боль в шее становилась нестерпимой, и всем существом я понял — еще секунда или две — и мир исчезнет. Я ударил его по голове, но он лишь дернул головой, словно в досаде. Тогда я понял, что все еще держу в кулаке длинную кисть. Перехватив кисть за концы, я сломал ее об одну из державших меня рук. Потом, последним осмысленным усилием, размахнулся и вонзил обломок — тот, что был в правой руке, — врагу в горло. Я помню, как полз вверх по ступеням бесконечной лестницы, погруженной в абсолютную тьму. Помню боль в смятом горле и собственный страх умереть, задохнуться, не добравшись до порога мансарды, — почему-то доползти до мансарды было для меня в те мгновения иррационально важно… Помню, как молился о каждом новом глотке воздуха. Как перевалился через порог, как запер за собой дверь.

Я ждал ареста, — возможно, предваряемого дотошными расспросами о том, не слышал ли я чего-либо подозрительного такой-то ночью, — но не происходило ровным счетом ничего, словно я и не убил кого-то у подъезда собственного дома.

Прошло полгода. Я ждал ее звонка, хоть и понимал, что она не позвонит.

Вчера она позвонила.

— Вы не передумали работать со мной? — услышал я очень красивый голос, который невозможно вспомнить и описать.