Мясник Стью

— Стьюи? Зачем тебе нож?

— Я хочу, чтобы ты нарезала мне апельсинов.

— Ночью? Ладно, Стьюи, давай быстро. Потом пора спать.

Он кивнул. Они спустились на кухню. Дженнифер взяла апельсин — тяжёлый, холодный, с шершавой маслянистой кожурой. Взяла нож и начала резать. Лезвие издало влажный звук, и запах цитруса встал резко, как пощёчина.

Стью ударил её молотком по виску. Он подошёл сзади, пока она стояла к нему спиной, и ударил — не сильно, не слабо, а так, как бьют по мясу, когда нужно отделить кость. Молоток был тяжелее, чем он ожидал. Ручка гладко стёртая от чужих рук. Она упала без крика. Тело сложилось так, как тела складываться не должны. Апельсин покатился по столу и упал на пол, оставив на линолеуме мокрый след.

Стью посмотрел на мать. Потом на апельсин. Потом снова на мать.

И засмеялся.

Громко, звонко, детским голосом, который эхом разлетелся по пустой кухне. Смех был слишком весёлым для запаха крови, смешавшейся с цитрусом. Смеялся он не от радости и не от безумия — а потому что в голове было пусто. Не пусто, как в комнате без мебели, — пусто, как в комнате, из которой всё вынесли: стены, пол, потолок, свет. Осталось только эхо. И он заполнял эхом то, что раньше заполнял терпением. Хотя бы на секунду. Хотя бы звуком.

Потом наверху что-то скрипнуло. Смех оборвался, как выключенный свет. Он поднялся в спальню, забрал деньги отца из ящика, который всегда поскрипывал, и ушёл. Больше он никогда не возвращался в этот дом.

Сьюзи спустилась позже. Увидела мать на полу и закричала — тонко, высоко, как звон разбитого стекла. Чед прибежал на шум, увидел тело, схватил дочь, велел уходить. Стью нигде не было. Они вызвали полицию, но мальчик будто растворился в ночи. На лужайке перед домом остались отпечатки ботинок, которые обрывались на полпути к улице, будто он просто шагнул и исчез.

Сьюзи потом говорила с полицейским. Она была единственной, кто вспомнил деталь, которую никто не записал в протокол: на разделочной доске остался начатый апельсин. Три дольки были отрезаны аккуратно, до конца. Четвёртая — наполовину. Мать не договорила. Апельсин не договорил. Сьюзи запомнила это на всю жизнь — короткую, какая была.

## IV.

Стью было около десяти, когда он оказался на улице. Никто не знает, как он выжил следующие годы. Город поглотил его так, как поглощает всё, что не шумит: тихо, без свидетелей, без следа.

К шестнадцати он работал в мясной лавке «A hungry hyena». Полы там были всегда чуть липкими, а запах мяса въедался в одежду так, что не выводился ничем. Он разделывал туши быстрее любого взрослого — быстро, точно, без единого лишнего движения, будто он родился с ножом в руке. На чёрном рынке быстро поняли: мясник с железной битой стоит дороже, чем мясник с ножом. Стью стал известен — не по имени, а по описанию: парень с битой, который не разговаривает, не пьёт на работе и никогда не промахивается.

Его тело было чистым. Это замечали все, кто работал рядом, и всех это тревожило, хотя никто не мог объяснить почему. Ни одного шрама. Ни одной царапины. Ни родинок, ни татуировок, ни следов от ожогов или порезов — ничего. Кожа ровная, светлая, гладкая, как у ребёнка, который никогда не падал. Парень, который провёл шесть лет на улице и три — на чёрном рынке, у которого бита всегда при себе, который дерётся и разделывает мясо каждый день, — и ни одной отметины. Словно его тело не фиксировало повреждений. Словно кожа каждый раз возвращалась к исходному состоянию, стирала следы, как ластик — карандаш. Словно боль проходила через него и не оставалась.

Его руки — те самые руки, которые держали молоток, нож, биту — были безупречны. Ни мозолей, ни ссадин от рукояти, ни ожогов от пара. Мясник, который работает по двенадцать часов, и его руки выглядят так, будто он никогда в жизни ничего не держал.

Он бинтовал их. Белыми бинтами, от запястья до костяшек, поверх резиновых перчаток. Бинты были чистыми, всегда свежими, всегда намотанными одинаково — туго, ровно, без складок. Некоторые говорили, что это привычка мясника: защитить руки от крови и жира. Другие говорили, что он чувствует боль там, где боли быть не должно, и бинты что-то удерживают. Третьи — что он просто не хочет видеть собственные руки. Слишком чистые. Слишком целые. Слишком нечеловеческие для человека, который делает то, что делает он.

Сам он никогда не объяснял.

От него иногда пахло чем-то, чему не было названия. Не мясо — он мыл руки, и перчатки были чистые. Не кровь — он был аккуратен. Что-то более тихое: запах, который возникает в пустых комнатах, где давно никто не жил. Застойный, чуть сладковатый, как воздух в запечатанной банке. Запах отсутствия. Люди отходили на шаг, не понимая почему. Тело знало раньше головы.

Бита стала продолжением его руки: он носил её на ремне, ухаживал за ней, а когда она изнашивалась, тихо заменял на новую, точно такую же. Со стороны казалось, что одно и то же оружие служит ему годами — будто оно всегда было при нём, просто ждало.

## V.