Слишком рано осознал эту жизнь.
32 мин, 18 сек 12
В девятнадцать Стью инсценировал собственную смерть. Передозировка таблетками — тело нашли, опознали, дело закрыли. Для системы он перестал существовать.
Никто не задал вопрос, который напрашивался. Тело нашли. Опознали. Но кто опознавал? Чед к тому времени спился и не отвечал на звонки. Сьюзи была в другом штате. Опознание провёл сотрудник морга, который видел Стью один раз в жизни — по фотографии из школьного альбома, которой было девять лет. Сходство было поверхностным: рост, цвет волос, общее телосложение. Отпечатки пальцев не сравнивали — Стью никогда не был в системе, его пальцев нигде не было. ДНК-тест не проводили — не было оснований. Зубы не проверяли — не было dental-записей. Тело кремировали через четыре дня. Прах — в общей могиле.
Для системы он перестал существовать. Но и для тела, которое кремировали, — тоже. Никто не мог подтвердить, чьё это было тело. Просто кто-то умер, и кто-то решил, что это Стью Уокер.
На самом деле он просто скользнул в тень и обосновался в заброшенном торговом центре.
Здание было огромным и пустым. Мёртвые эскалаторы гудели, когда ветер дул под нужным углом. Витрины магазинов, давно без стёкол, отражали только его — снова и снова, по всей длине коридора, будто за ним шёл кто-то, кто останавливался одновременно с ним. Но оглядываться было некуда: каждый отражённый Стью был настоящим, и каждый смотрел прямо на него.
Он выбрал бывший продуктовый павильон в дальнем конце второго этажа. Там ещё сохранилась разделочная стойка из нержавейки, потемневшая от времени, но крепкая. Он протёр её. Поставил рядом табурет. Повесил фартук на крючок, вбитый в стену. Биту положил на стойку — рядом с ножом, всегда рядом с ножом.
Каждое утро — если в заброшенном ТЦ можно говорить о «утре» — он резал апельсин. Тем же движением, что и тогда. Брал плод, клал на разделочную стойку, брал нож и резал — на дольки, аккуратно, по одной. Запах цитруса поднимался резкий и внезапный, и на секунду кухня того дома возвращалась: мать у стойки, влажный звук лезвия, тяжесть молотка в руке. Но Стью ничего не чувствовал. Не вину, не радость, не страх. Ничего — как туман, через который идёшь и не видишь ни своих рук, ни дороги. Он резал апельсин, съедал дольку-другую, а остальное оставлял на стойке. К вечеру корка подсыхала и скручивалась, и павильон пах цитрусом и гнилью одновременно.
Он не объяснял, зачем это делает. Может, не мог. Может, не было зачем.
## VI.
Сьюзи не дожила до двадцати. Её убили в её же девятнадцатый день рождения. Не в какой-то пафосной сцене, не в эпицентре драмы — а в глухом, пустом месте, где даже эхо не задерживается. Фред приволок её к старой дренажной канаве за промзоной. Он тащил её за руку, и асфальт царапал кожу на лодыжках — это потом найдут эксперты, эти мелкие ссадины, будто она пыталась ползти по бетону. Джоанна стояла рядом, смотрела, как Фред сбрасывает её вниз, в темноту и сырость, где пахло ржавым железом и стоячей водой. Потом она подняла пистолет. Один выстрел. В ногу. Не для того, чтобы убить сразу — а чтобы она не смогла выбраться. Чтобы осталась там, внизу, в темноте, пока холод и кровь сделают своё дело.
Полиция нашла её только через два дня. К тому моменту дождь смыл почти все следы, кроме одного: на краю канавы, на мокром бетоне, остался отпечаток её ладони — маленький, дрожащий, будто она в последний момент пыталась зацепиться за край, за что-то твёрдое, за жизнь.
В её телефоне нашли голосовое сообщение, отправленное за час до исчезновения. Оно было адресовано никому — или всем сразу. Или, может быть, ему.
«Я не знаю, где он сейчас. Но иногда мне кажется, что он всё ещё в той кухне. Не как призрак, а как привычка. Как запах апельсинов, который не выветривается. Если он когда-нибудь вернётся… я не знаю, что скажу. Наверное, просто спрошу, почему он смеялся».
Сообщение висело в чате, непрочитанное.
На внутренней стороне её запястья нашли татуировку — тот самый карандашный набросок, который Стью рисовал снова и снова. Она набила его в шестнадцать, через год после того, как он исчез. Рисунок был сделан так, будто его просто перенесли с бумаги на кожу: те же резкие линии, те же глубокие бороздки, будто грифель вдавили в живую плоть. Ни Чед, ни полиция не знали, что это значит. Но если бы Стью увидел — если бы он вообще мог что-то увидеть, — он бы узнал рисунок по бороздкам.
Фред и Джоанна исчезли. Не уехали, не сменили имена — именно исчезли. Ни одной транзакции по карте, ни одного сообщения, ни одного фото. Будто их вырезали из реальности ножницами по контуру.
На вики спорят. Одни говорят, Стью нашёл их и убил. Другие — что они просто ушли в подполье. Доказательств нет ни у одной из версий.
Никто не задал вопрос, который напрашивался. Тело нашли. Опознали. Но кто опознавал? Чед к тому времени спился и не отвечал на звонки. Сьюзи была в другом штате. Опознание провёл сотрудник морга, который видел Стью один раз в жизни — по фотографии из школьного альбома, которой было девять лет. Сходство было поверхностным: рост, цвет волос, общее телосложение. Отпечатки пальцев не сравнивали — Стью никогда не был в системе, его пальцев нигде не было. ДНК-тест не проводили — не было оснований. Зубы не проверяли — не было dental-записей. Тело кремировали через четыре дня. Прах — в общей могиле.
Для системы он перестал существовать. Но и для тела, которое кремировали, — тоже. Никто не мог подтвердить, чьё это было тело. Просто кто-то умер, и кто-то решил, что это Стью Уокер.
На самом деле он просто скользнул в тень и обосновался в заброшенном торговом центре.
Здание было огромным и пустым. Мёртвые эскалаторы гудели, когда ветер дул под нужным углом. Витрины магазинов, давно без стёкол, отражали только его — снова и снова, по всей длине коридора, будто за ним шёл кто-то, кто останавливался одновременно с ним. Но оглядываться было некуда: каждый отражённый Стью был настоящим, и каждый смотрел прямо на него.
Он выбрал бывший продуктовый павильон в дальнем конце второго этажа. Там ещё сохранилась разделочная стойка из нержавейки, потемневшая от времени, но крепкая. Он протёр её. Поставил рядом табурет. Повесил фартук на крючок, вбитый в стену. Биту положил на стойку — рядом с ножом, всегда рядом с ножом.
Каждое утро — если в заброшенном ТЦ можно говорить о «утре» — он резал апельсин. Тем же движением, что и тогда. Брал плод, клал на разделочную стойку, брал нож и резал — на дольки, аккуратно, по одной. Запах цитруса поднимался резкий и внезапный, и на секунду кухня того дома возвращалась: мать у стойки, влажный звук лезвия, тяжесть молотка в руке. Но Стью ничего не чувствовал. Не вину, не радость, не страх. Ничего — как туман, через который идёшь и не видишь ни своих рук, ни дороги. Он резал апельсин, съедал дольку-другую, а остальное оставлял на стойке. К вечеру корка подсыхала и скручивалась, и павильон пах цитрусом и гнилью одновременно.
Он не объяснял, зачем это делает. Может, не мог. Может, не было зачем.
## VI.
Сьюзи не дожила до двадцати. Её убили в её же девятнадцатый день рождения. Не в какой-то пафосной сцене, не в эпицентре драмы — а в глухом, пустом месте, где даже эхо не задерживается. Фред приволок её к старой дренажной канаве за промзоной. Он тащил её за руку, и асфальт царапал кожу на лодыжках — это потом найдут эксперты, эти мелкие ссадины, будто она пыталась ползти по бетону. Джоанна стояла рядом, смотрела, как Фред сбрасывает её вниз, в темноту и сырость, где пахло ржавым железом и стоячей водой. Потом она подняла пистолет. Один выстрел. В ногу. Не для того, чтобы убить сразу — а чтобы она не смогла выбраться. Чтобы осталась там, внизу, в темноте, пока холод и кровь сделают своё дело.
Полиция нашла её только через два дня. К тому моменту дождь смыл почти все следы, кроме одного: на краю канавы, на мокром бетоне, остался отпечаток её ладони — маленький, дрожащий, будто она в последний момент пыталась зацепиться за край, за что-то твёрдое, за жизнь.
В её телефоне нашли голосовое сообщение, отправленное за час до исчезновения. Оно было адресовано никому — или всем сразу. Или, может быть, ему.
«Я не знаю, где он сейчас. Но иногда мне кажется, что он всё ещё в той кухне. Не как призрак, а как привычка. Как запах апельсинов, который не выветривается. Если он когда-нибудь вернётся… я не знаю, что скажу. Наверное, просто спрошу, почему он смеялся».
Сообщение висело в чате, непрочитанное.
На внутренней стороне её запястья нашли татуировку — тот самый карандашный набросок, который Стью рисовал снова и снова. Она набила его в шестнадцать, через год после того, как он исчез. Рисунок был сделан так, будто его просто перенесли с бумаги на кожу: те же резкие линии, те же глубокие бороздки, будто грифель вдавили в живую плоть. Ни Чед, ни полиция не знали, что это значит. Но если бы Стью увидел — если бы он вообще мог что-то увидеть, — он бы узнал рисунок по бороздкам.
Фред и Джоанна исчезли. Не уехали, не сменили имена — именно исчезли. Ни одной транзакции по карте, ни одного сообщения, ни одного фото. Будто их вырезали из реальности ножницами по контуру.
На вики спорят. Одни говорят, Стью нашёл их и убил. Другие — что они просто ушли в подполье. Доказательств нет ни у одной из версий.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 3 из 9
