Мясник Стью

Он посмотрел на стол. На столе лежал пистолет. Его пистолет, который он держал в сейфе с тех пор, как Лора родила Кевина, — «на всякий случай». Сейф был открыт. Пистолет лежал на столе, будто кто-то вынул и положил. Чед не помнил, как открыл сейф. Не помнил, как достал пистолет. Но вот он — лежал, тускло-чёрный, тяжёлый, и от него пахло металлом и маслом.

И в этот момент глюк пришёл — но не как раньше, не мимолётно, а целиком, полностью, как комната, в которую Чед шагнул и закрыл за собой дверь.

Он был в старом доме. Кухня. Бежевые обои. Холодильник с магнитами. Разделочная доска. Апельсин. И перед ним — Стью. Десятилетний, в пижаме, с ножом в руке. Мальчик стоял у стойки и смотрел на него — не с ненавистью, не с мольбой, а с тем же выражением, которое Чед видел всю жизнь и никогда не понимал: пустота. Не детская пустота, не «ребёнок ещё не сформировался», а абсолютная, как у человека, который родился без того, что делает остальных людьми.

Чед поднял пистолет.

Выстрел.

— Чед проснулся. Не от сна — от глюка. Он стоял в гостиной нового дома, в руках — пистолет, дым ещё не рассеялся. Перед ним, на полу — Кевин. Четырёхлетний Кевин, в пижаме с динозаврами, лежал у дивана, и на пижаме, на животе, расплывалось тёмное пятно, которое было ещё маленьким, но росло, и Чед смотрел на него и не понимал, что это, потому что глюк ещё не отпустил до конца, и он всё ещё видел кухню старого дома, и Стью, и апельсин.

А потом Кевин засмеялся.

Тихо. Слабо. С болью — но смеялся. Детский смех, который был не радостным и не безумным, а просто — звуком. Тем самым звуком, который Чед слышал в кухне тринадцать лет назад, когда мальчик стоял над телом матери и смеялся, потому что в голове было пусто. Кевин смеялся так же — не потому что хотел, а потому что в этом смехе не было никого, кто мог бы его остановить.

И глюк прошёл.

Чед увидел. Увидел по-настоящему: не кухню, не Стью, не апельсин — а гостиную нового дома, и Кевина на полу, и тёмное пятно на пижаме с динозаврами, и пистолет в своей руке, и дым, и Лору в дверном проёме — она стояла в ночной рубашке, с раскрытым ртом, и из горла не шло ни звука, потому что некоторые вещи слишком большие для крика.

Чед побежал. Не к сыну — к двери. Схватил ключи, пистолет, куртку — и наружу, босиком, по холодному бетону крыльца, по траве, по асфальту, к машине. Завёл, выехал, не глядя назад, не думая, не чувствуя. Как трус. Как человек, который всю жизнь бежал — от криков в кухне, от молчания жены, от пустоты в глазах сына, — и который наконец добежал до конца и обнаружил, что бежать больше некуда, потому что он сам стал тем, от чего бежал.

— Он вернулся через два дня. Не потому что хотел — а потому что глюки не отпускали. Они шли в машине, на заправке, в мотеле, где он ночевал: лица Стью, Сьюзи, Дженнифер, сменяющиеся, как слайды, на лицах незнакомцев. Он видел Дженнифер в кассирше на заправке. Видел Сьюзи в девочке на парковке. Видел Стью — везде, в каждом мальчике, в каждом силуэте, в каждой тени.

Он вернулся домой, думая, что глюки прекратятся, если он окажется там, где всё началось. Но глюки не прекратились. Они усилились.

Он вошёл в дом. Лора была на кухне. Дети — в гостиной. Эмма рисовала, и Чед увидел, что она рисует не кубиками, а карандашом, и грифель вдавливается в бумагу, и линии — резкие, тёмные, знакомые, и рисунок — тот самый, тот, который Стью рисовал снова и снова, персонаж из крипипасты, с улыбкой, разрезанной пополам.

Пистолет был в кармане куртки. Чед не помнил, как его достал. Не помнил, как снял предохранитель. Помнил только запах цитруса — резкий, маслянистый, будто кто-то резал апельсин прямо за его спиной.

Два выстрела.

Лора упала у кухонной стойки. Эмма — у дивана, рядом с Кевином, который лежал там, где Чед оставил его два дня назад, уже не в пижаме с динозаврами, а в чём-то тёмном, сухом, застывшем. Эмма упала рядом с братом, и карандаш выкатился из её руки и покатился по полу, оставляя за собой тонкую линию — последнюю линию рисунка, который она не дорисовала.

Чед стоял посреди гостиной и не двигался. Тишина — настоящая, не как в ТЦ, не как во сне, а просто тишина — стояла в доме. И в этой тишане он услышал смех. Не детский — а тихий, далёкий, будто сквозь стену. Смех, который он слышал в записи анонимного звонка, который пересказывали на вики. Мокрый тяжёлый звук. Потом пауза. Потом смех.

Чед достал из гаража канистру с бензином. Плеснул на пол, на стены, на диван, на шторы. Плеснул на Кевина и Эмму — не глядя, не думая, как поливают газон летом. Поджёг спичкой.

Огонь встал мгновенно — жадно, быстро, будто ждал. Чед вышел из дома, сел в машину, поехал. В зеркале заднего вида — оранжевое зарево, которое было похоже на цвет вывески: красный фон и белый силуэт гиены, которая стояла, опустив голову, и ждала.

— Полиция приехала через сорок минут. Пожарные — через час. К тому моменту дом догорал до основания. Соседи сказали, что видели, как хозяин уехал. Сказали, что в доме были люди. Сказали, что слышали выстрелы.